Поскольку и Ситиро, и Хатиро обучали своих учеников так искусно владеть мечом, чтобы всегда выходить победителем, из дальних и ближних мест шли к ним люди и величали каждого из братьев «наш наставник». У Ситиро характер был суровый, и хотя повсюду он прославился как несравненный мастер фехтования, большинство учеников стремились заниматься только с Хатиро, их привлекал его мягкий нрав. При этом Ситиро было совсем незнакомо чувство зависти, с Хатиро они были дружны, словно рыба и вода, поддерживали друг друга, в нужде друг другу помогали.

Так все и шло, но вот мать Ситиро – одна она у него оставалась из родителей – заболела какой-то необыкновенно тяжелой болезнью. Дети прислуживали ей «у изголовья и в ногах» – так старались выходить мать, но день ото дня больная казалась все безнадежнее. На лекарства и рис обменяли и вещи братьев, и даже нижние кимоно сестры, которые, поскольку пришла пора, были уже заготовлены для приданого.

С весны по осень Ситиро не занимался с учениками и неотлучно был возле матери. Люди поговаривали, что как раз с этой болезни матушки начались странные события, вызванные возвращением меча.

У матери Ситиро нрав был такой, что она держалась со всей церемонностью и обычно редко сходилась с людьми, поэтому теперь ее не навещали даже такие, как она сама, старые женщины. Прежде та, что была женой Хатиро, от всего сердца заботилась о матушке, и теперь Хатиро днем и ночью расхаживал взад и вперед, с прискорбием повторяя: «Если бы жена была жива!»

Поскольку у Хатиро с самого начала было много последователей, к нему стекались дорогие подарки и он мог купить целебный корень из страны Каракуни или печень «божества, что зовут тигром», а также жемчуг и прочие редкостные лекарства. Заботился он о матери Ситиро, словно о родной, и Ситиро с братом и сестрой, проливая слезы, низко ему кланялись:

– Когда сможем мы отплатить за такие благодеяния?

Так мать проболела до зимы, но в конце концов все же поправилась. Чудесное ее выздоровление очень всех обрадовало. Ситиро с братом и сестрой и Хатиро с сыном чувствовали себя так, будто той зимой в саду расцвела старая вишня.

Всего дней, пока они выхаживали больную матушку, прошло двести, да еще двадцать, и Хатиро, зная, что семье Ситиро тяжело приходится, посылал к ним юного Усуми и даже велел оставаться там на ночь.

Усуми был свеж лицом, любил все изящное, а в сложении стихов, в стиле письма никто не мог его превзойти, ему шел двадцать первый год. Младшей сестре Ситиро миновало восемнадцать, она тоже блистала красотой лица. Мать с детства наставляла ее на путь изящного, и девушка отличалась несравненной утонченностью, а в искусстве игры на кото она не уступила бы даже дочери Тосикагэ[217].

Пока все так продолжалось, бывало, что эти двое, улучив время, когда засыпали братья и крепко спала мать, тайком делились мыслями, пальцем выводя иероглифы. Мать смутно обо всем догадывалась, но считала такие отношения подобающими.

Пошли дожди, и все меньше зеленых листьев оставалось на кленах в саду, окружавшая усадьбу плетеная ограда тут и там покосилась, глазу не на чем было отдохнуть в этом запущенном доме. Но рядом – гора Огура, вдали – вершины Такао и Отаги, и с порывами сильного ветра сквозь просветы в белесом тумане становилась видна яркая зелень сосен и дубов среди багрянца и золота кленовой листвы.

– Поглядите-ка! – С этими словами мать однажды приоткрыла раздвижные оконные створки и перебралась на ковер, который расстелила Каэ.

– Усуми, присядь рядом. И ты, Каэ, иди ко мне, послушай старую историю, которую расскажет мать. В давние времена, когда верховный владыка, ведавший Поднебесной во дворце Оцу, обратился к Фудзиваре Каматари с высочайшим вопросом, что лучше: аромат множества цветов в весенних горах или краски тысячи листьев среди осенних гор, – находившаяся рядом принцесса Нукада ответила, сложив песню[218]. В этой песне говорилось, что весенние цветы очень хороши, но их не нарвать в густой траве, а вот осенние листья можно срывать и любоваться ими, со вздохом оставив на ветке листья зеленые, оттого-то осень милее и краше.

Это прославленные стихи, но у старых людей на все особый взгляд: по мне, и весенняя вишня легко облетает, и осенний клен легко теряет листву. Что же истинно в этом мире? Людям не дано иметь постоянный облик. Взгляните на заросли кленов там, в горах. Употребив сравнение, можно сказать, что они являют нам краткий миг расцвета: на лице пудра и румяна, на плечах желтые и лиловые наряды. Человек, которого восхищает и влечет такая красота, не обретет истинной любви. Я, старуха, думаю, что среди толпы алых кленов лишь сосны и дубы воплощают мужчин и женщин, обладающих истинной душой.

«Сосны и дубы даже под снегом не меняют цвета» – такие слова есть, кажется, и в китайских книгах. Об этом говорил старик, муж мой, когда родилась дочь. Он спросил меня, как назовем девочку – Мацу (сосна) или Каэ (дуб). Старуха, которая теперь перед вами, тогда ответила так: «Хоть и говорят, что сосна живет тысячу лет, не раз случалось мне видеть, как она, уступив снегу и буре, падает сломленная. А вот дерево, которое зовется „каэ“, неподвластно снегам и морозам, и хоть не воспели дуб в стихах за то, что живет он тысячу лет, это очень стойкое дерево – так я думаю, и ребенка этого нужно назвать Каэ».

Усуми еще совсем молод, молода и дочь моя, и что бы ни случилось с вами в будущем, не увлекайтесь яркими красками цветов или осенней листвы. Лишь то сердце, которого не изменят снега и морозы, есть сердце достойного человека – вот о чем я, старая, вела речь. Подумайте об этом.

Так она сказала, а двое молча выслушали и ничего не ответили.