Перевод И. Мельниковой

1

Может, нынче, а может, прежде то было. Рассказывают, что в провинции Хоки на горе Тайти-Дайгонгэн[176] обитало гневливое божество: ночью – понятное дело, но и днем после часа Обезьяны[177] с горы уходили даже монахи. Те же из них, кто должен был совершать службу, в молитвах до утра не смыкали глаз.

В деревне у подножья горы был трактир, где каждый вечер собирались молодые беспутники и развлекались тем, что выпивали, картежничали да дрались. Нынче лил дождь, в поле и в лесу работа встала, и они потянулись в трактир уже с полудня.

В компании шли бесконечные разговоры, и один парень хвастал своей силой. Он всем уже надоел, и его в глаза пристыдили:

– Раз говоришь, что так силен, иди ночью на гору, только оставь там знак, а потом возвращайся. Не сможешь – значит трус, хоть и сила есть.

– Мне это нипочем. Сегодня же пойду и заметку оставлю. Вот вы завтра посмотрите. – Он выпил свое вино, доел закуску, надел соломенную накидку и шляпу, так как на улице моросило, и сразу же отправился.

Один из его друзей был постарше других, он покачал головой:

– Напрасно подначили… Бог горы разорвет его в клочья и по сторонам разбросает. – Однако догнать и остановить он не решился.

А парень этот, Дайдзо, и на ногу был скор. Солнце еще стояло высоко, а он уже добрался до главного храмового святилища, обошел все вокруг, осмотрел. Когда солнце склонилось к закату, потянуло вдруг каким-то леденящим сквозняком, зашелестели заросли криптомерий и кипарисов. Несмотря на то что стало совсем темно, Дайдзо испытывал не страх, а гордость оттого, что был совершенно один в этом безлюдном месте.

– Ничего особенного, а монахи с горы просто пугают народ.

Дождь перестал, и он снял накидку и шляпу, высек огоньку, закурил. Было совсем темно, и Дайдзо сказал себе: «Пора в храм, на самую вершину» – и полез, все выше и выше, пробираясь сквозь заросли, топча и разбрасывая палую листву. Он знал, что идти ему еще около восемнадцати тё.

Добравшись, он огляделся, какую бы метку оставить, и увидел ларец для пожертвований, притом очень большой.

«Вот это и притащу на себе вниз» – так он решил и с легким сердцем взвалил на себя ношу.

Но тут ларец задрожал, у него будто выросли руки-ноги, он легко подхватил Дайдзо и поднял в небо. Дайдзо испугался и завопил: «Спасите, помогите!» – однако ответа не было, они продолжали лететь вперед. Услышав внизу устрашающий гул волн, он приуныл: не бросят ли его в море? – и тут уж сам крепко вцепился в ящик, как в единственную опору.

Наконец-то рассвело. Божество опустило ящик на землю и вернулось восвояси. Когда Дайдзо открыл глаза и окинул взглядом окрестности, он увидел, что находится на берегу моря. Здесь тоже был храм, он стоял среди столетних сосен и криптомерий. Человек в высокой шапке-эбоси на спутанных седых волосах, в белом одеянии, с утренним жертвоприношением на подносе – как видно, храмовый служитель – окликнул Дайдзо:

– Ты откуда явился?

– Я поднялся на большую гору в провинции Хоки и был за то наказан. Бог унес меня сюда, в такую даль, вместе с ящиком для пожертвований, а сам вернулся обратно, – ответил Дайдзо.

– Неслыханное дело. Ты глупец и сыграл дурную шутку. Радуйся же, что тебе дарована жизнь. Это ведь край Оки, храм Такуби Гонгэн[178].

Услышав это, Дайдзо разинул рот от удивления и вытаращил глаза:

– Верните меня в родные места, за море! Там у меня родители…

Священник сказал:

– Коль скоро ты явился без дела из чужой провинции, по закону следует выяснить твое местожительство и вернуть тебя туда. Подожди немного. Сейчас я отнесу жертвенную пищу, а потом ты пойдешь со мной.

Как следует расспросив Дайдзо, он отправился к тамошнему наместнику и заявил:

– Сегодня утром я увидел во сне, будто что-то упало сверху и коснулось моих рук, когда я совершал жертвоприношение, вознося «грузные слова молитвы». Тогда я будто бы закрыл двери храма и вернулся домой. Пробудившись, я поспешил в храм, дабы совершить обряд жертвоприношения, и тут обнаружил под сенью сосен незнакомого человека. Когда я осведомился, откуда он, тот ответил: «Я из провинции Хоки. Так и так, вот что со мной случилось, я попал сюда, сам того не ведая». Он просит, чтоб ему позволили немедленно вернуться домой.

Выслушав это, наместник сказал:

– Бог забросил его сюда в наказание. Но раз он не из нашей провинции, то наше ли дело карать его?

Он в тот же день велел отправить Дайдзо морем в Идзумо[179], корабль уже ждал вечернего отлива. Это было судно в восемьсот коку[180], отнюдь не маленькое и под ветром весьма быстроходное. «И все же не так выйдет быстро, как прошлой ночью на крыльях божества», – подумал Дайдзо.

Морем расстояние было тридцать восемь ри. Пустившись в путь в час Дракона, в провинцию Идзумо прибыли в начале часа Обезьяны. Пограничные стражи повели дознание, а как услышали, в чем дело, только плюнули – фу, совсем никудышный – и выдали Дайдзо подорожную.

Деревню за деревней миновал он в сопровождении двух охранников, и на седьмые сутки, около полудня, добрался до родных мест. Его привели к управителю, и тот приказал, учитывая невеликую вину Дайдзо, назначить ему пятьдесят палок и передать в руки старосты деревни.

Слух о том, что Дайдзо вернулся, достиг дома раньше его самого. «Да как же это?» – мать и жена брата стояли у порога в ожидании, они и радовались, и в то же время тревожились. Когда охранники наконец привели Дайдзо, женщины захлопотали: поешь, помой ноги… Отец же сидел перед домашним алтарем, удобно скрестив ноги, и пускал дым, посасывая трубочку. Старший брат собирался в горы на работу: взял секач, коромысло… А уходя, сердито взглянул на Дайдзо:

– Удивительно, как ты вернулся живым. Да только тошно мне слушать твои россказни.

Собрались деревенские дружки Дайдзо:

– Теперь-то ты не будешь больше бахвалиться своей силой. Хорошо еще, что бог не разорвал тебя на куски.

Изъявив свою радость, они ушли. Дайдзо же забрался на привычную постель и сладко проспал до полудня следующего дня. «Теперь я во всем буду слушаться родителей», – решил он и стал вместе с братом ходить в лес работать. А люди говорили: «Он вернулся в Идзумо с островов Оки все равно как помилованный из ссылки» – и перестали звать его Дайдзо, а дали прозвище Помилованный.

Прошли дни, и Дайдзо сказал матери:

– Жизнью я обязан богу горы. Теперь, когда сердцем я чист, хочу еще раз поклониться ему.

Мать встревожилась:

– Если ты очистился телом и переродился душой, то не все ли равно, какому богу молиться? Поклонись Будде Нёрай, поблагодари за милость, а уж на гору пойдешь вместе с братом, – и не отпустила его.

Отец, услышав это, возразил:

– Если бы бог горы тебя считал никчемным, то не оставил бы в живых. Сходи помолись, да не мешкай.

Невестка тоже просила у мужа за Дайдзо:

– Сходил бы ты с ним!

Тот, однако, лишь посмеивался:

– Батюшка верно говорит. Один иди! Ведь боги и будды уже знают, что в душе ты исправился.

Так и не пошел с Дайдзо.

А Дайдзо всегда был смелым, он сказал: «Один схожу, помолюсь – и назад», – с тем и отправился. Вернулся быстро, ничего особенного с ним не случилось.

– Пожертвовал монеты, хорошенько поклонился, ну а еще забрал накидку и зонт, которые с той ночи лежали под деревом, – рассказывал Дайдзо.

– Уж больно смел, смотри, чтоб опять тебя не наказали. Люди говорили, что тебя на куски разорвет. А ты вернулся, и ничего… – Мать радовалась и потчевала его всем самым лучшим.

С той поры Дайдзо совершенно переменился характером: как и брат, он ходил в лес, рубил деревья, носил на себе домой хворост. К радости родителей, он обладал большой силой и приносил хвороста больше, чем брат, так что и заработок был хороший, мать с невесткой им нахвалиться не могли. Так и год закончился.

Нынче не то что в прежние годы, денег скопили тридцать кан, ведь и Дайдзо работал. Отец и брат радостно говорили: «Удачный год!» И мать с невесткой тоже: «Верно, верно», – и сшили для Дайдзо новое кимоно на вате.

Настал Новый год, пришла благодатная весна, и Дайдзо опять стал захаживать в прежнее место. Начал играть, да только все время проигрывал. Когда с него потребовали долг, тут даже Дайдзо испугался и день-два не ходил в трактир. Он попросил денег у матери, сказал ей:

– Хочу пойти на гору, помолиться по случаю Нового года. Все друзья идут…

– Возвращайся поскорее. Как только солнце к закату – там быть опасно. – И мать направилась в кладовую.

Дайдзо за ней.

– Дай денег побольше, – выпрашивал он.

– Ты же говорил, что идешь помолиться, зачем тебе много? Вот, этого хватит. – Она достала из-под крышки сундука горсть монет, которые лежали россыпью, всего около ста мон. – Возьми и отправляйся, – сказала мать. А в сундуке оставалось еще двадцать связок по тысяче монет.

– Под Новый год развлечься – дело обычное, вот я и проигрался… А друзья говорят: плати, – каждый раз требуют. Одолжи мне денег на время! Я пойду в горы, заработаю и все верну. Завтра же с утра пойду в горы… – Так он канючил с отвратительной заискивающей миной на лице.

– Что ты, что ты! Ведь ты же решил исправиться, разве ты не бросил игру? Власти каждую весну предупреждают: это непорядок. Да и богов прогневать можно… Эти деньги сюда твой брат положил. Без его разрешения их трогать нельзя!

Она собралась было запереть сундук на ключ, но Дайдзо, уж такова была его натура, одной рукой сгреб мать, не давая ей пошевелиться: «Молчи! Не разбуди отца, пока он спит!» – а сам другой рукой открыл крышку, выхватил двадцать связок монет, мать же затолкал в сундук. Взвалив деньги на плечи и пошатываясь от тяжести, он вышел вон.

Жена брата увидела его и запричитала во весь голос:

– Да куда же это он деньги понес? Муж мой все монеты сосчитал, прибрал… Батюшка, проснитесь! Он опять озорует!..

Выскочил отец: «Ах, ворюга! Ну, этого я тебе не спущу!» – схватил коромысло, бросился во двор и ударил его сзади без всякой жалости. А тот даже не пошатнулся под ударами и с хохотом вышел за ворота.

– Ах ты негодный! – кинулся вдогонку отец, но Дайдзо бежал, как бог Идатэн[181], и оставил его далеко позади.

– Держите! – неслось следом.

А навстречу шел с работы брат.

– Так ты деньги утащил! – Он попытался отнять связки монет, но силой не мог тягаться с Дайдзо и был отброшен.

У отца ноги были плохие, и он едва-едва подоспел на помощь старшему сыну, схватив Дайдзо сзади.

– Не стариковское это дело – силу свою показывать. – И Дайдзо свободной рукой притянул отца, поставил перед собой лицом к лицу, а потом толкнул в сторону.

Дорога была узкая, и старик покатился прямо в канаву, затянутую льдом.

– Что ты сделал! – закричал старший брат.

И пока он выручал отца, Дайдзо оказался уже далеко.

А отец недаром был горный житель – он подоткнул мокрое платье и вновь отважно пустился вдогонку.

У переправы через ущелье Дайдзо столкнулся с приятелем, и тот его задержал, схватил накрепко. Это был сильный парень, и Дайдзо со всей мочи дал ему в лицо, да еще пнул, чтобы он ослабил хватку. Тот покатился прямо на дно ущелья. Вода в эту пору холодная, и даже сильный человек не сразу выплывет.

– Это ты требовал с меня проигранное, вот я и сбежал с отцовскими деньгами, хотел расплатиться… – Дайдзо скатил со скалы большой камень и столкнул его вниз.

Камень как раз угодил на выплывшего было человека, и тот вместе с камнем ушел на глубину, больше не смог выплыть. Преследовавшие Дайдзо отец и старший брат тем временем нагнали его и кинулись отнимать деньги. Тут уж он совсем разбушевался, швырнул отца и брата в поток на дне ущелья и, сам не зная куда, побежал быстрее бога Идатэна. А отец и брат оба закоченели насмерть.

Шум поднялся на всю деревню, бросились догонять Дайдзо, но увидели его ловкость и повернули к начальству: так, мол, и так, – всё доложили.

– О, это страшный преступник, – сказал управитель, – его догонят и сурово покарают. Раз он так быстро бегает, в нашей провинции его, вероятно, уже нет. – Он велел подготовить изображение преступника и повсюду разослать, чтобы его схватили.

– В нашей горной деревушке рисовать бандита некому, можем только описать на словах, – возразил староста.

– Справедливо, – согласился управитель.

И вот было составлено и разослано по всем провинциям подробное описание: «Рост – пять сяку и семь сун[182], лицом словно дьявол, телом плотный, много говорит».

А Дайдзо убежал и теперь был уже далеко, в провинции Цукуси. Некоторое время он жил в гавани Хаката, там ведь много игроков – и Дайдзо среди них. Отчего-то ему везло, и он выиграл немало денег. Однако и сюда добралось предписание: «Такого-то и такого изловить как опасного преступника». Даже дебоширы-игроки поняли, что это про Дайдзо, а он заметил, как за его спиной перешептываются, и поскорее оттуда скрылся.

«С такими деньгами бежать тяжело», – сказал он себе и бросил все связки монет под деревом. У него было пять золотых, на них-то он и рассчитывал.

Переодевшись странником, он добрался до гавани Нагасаки и там сошелся с одной бедной вдовой. Он постоянно играл и всегда был в выигрыше. «Я богач», – говорил он и требовал выпивки еще и еще. Пьян он был с утра до вечера, и в страхе от его бесчинств вдова сбежала от него и попросилась в квартал любви Маруяма, в один из веселых домов: «Спрячьте меня – буду у вас швеей…»

А Дайдзо, как проспался, стал звать: «Где ты?» – а рядом никого…

– Так ей, стало быть, не по нраву, что я живу как хочется! Она сбежала! Раньше говорила, бывало, про какое-то заведение в квартале Маруяма – верно, туда ушла.

Он явился за ней в дом свиданий и стал грубо браниться:

– Отдавайте назад мою бабу…

И хозяин, и обитательницы дома, и гости всполошились:

– Что такое, что? Черт явился?

А он распахивал все двери, бесцеремонно повсюду совался.

– Что-то я трезвый, ну-ка я сперва… – и давай подбирать чьи-то чарки, допивать остатки вина, хватать и нести в рот закуску, какая попадется.

Наконец совсем разошелся и принялся буянить:

– Верните мою бабу! – Вломился даже в дальние покои, где отдыхал гость-китаец.

Отшвырнув ширму, Дайдзо плюхнулся на пол, усевшись прямо перед ним. Китаец от неожиданности и ужаса завопил:

– Фань Куай[183] ворвался! Спасите, я ни в чем не виноват!

Хозяин, сложив ладони перед грудью, стал уговаривать Дайдзо: мол, ошибка вышла.

– Ваша женушка сюда только на минутку заглянула и ушла, не извольте гневаться. Куда же она могла подеваться?.. Давайте вместе пойдем поищем! А вот и саке!.. – Хозяин принялся его потчевать.

Хотя там не было медвежьих пальчиков и страусиных мозолей, были выставлены дары моря и гор, и Дайдзо, смягчившись, выпил и закусил.

– А хорошее мне китаец дал прозвище – Фань Куай. Ханкай по-нашему. Хорошее имя! Так теперь и буду называться, – радовался он.

Но вот рассвело. Тут неожиданно явились дюжие молодцы-стражники, не то четверо, не то пятеро. Они потребовали:

– Подайте нам сюда Дайдзо из провинции Хоки, который убил своего отца и брата! Мы его повяжем.

Дайдзо ничего не оставалось, как пустить в ход свою отвагу. Он вскочил и сделал вид, будто случилась ошибка: «Я отца не убивал!» – а сам выхватил палицу у первого же стражника и давай без разбору раздавать удары направо и налево. Схватить его не сумели, и он убежал.

А деваться было ему некуда: спал в поле, прятался в горах – и так занемог, что заполз под скалу и лежал там. Но хотя он выл от боли, как дикий зверь, прохожие питали к нему лишь отвращение и никто не подошел взглянуть, что с ним.

Мало-помалу жар стал спадать, но ведь он все это время ничего не ел, и ноги его не держали. Он выполз на дорогу, ожидая, что кто-нибудь пройдет, и, когда настала ночь, прохожий появился. При свете луны он услышал стоны Дайдзо и спросил:

– Кто это там?

– Я странник, занемог и лежу здесь уже несколько дней. Хотя я уже начал оживать, с голоду ноги не держат. Дайте поесть!

Засветив огонь, прохожий посмотрел на Дайдзо: похож на черта, весь оборван, спутанные волосы висят. И все просит: «Дайте поесть!» Но все же это был человек, и прохожий решил ему помочь, хоть и не без умысла. Он достал из дорожного мешка вареный рис и протянул.

Дайдзо – только давай – совал все в рот и жадно поедал. Насытившись, он сказал:

– Теперь я в неоплатном долгу, обещаю отслужить.

Путник рассмеялся:

– Забавный ты человек. Что ты можешь, когда так опустился? Разве только воровать? Ну, будь у меня под началом, вот и заработаешь на жизнь.

Тут уж расхохотался Дайдзо, он был очень обрадован:

– Ах, господин грабитель! Вот славно, что мы повстречались. Я – игрок, и удачливый, только вот забрался в эту глушь… По мне, что играть, что воровать – едино, все грех. Только вот, когда в игре счастья нет, силу в ход не пустишь, а для грабителя кулак всегда прав.

– Да ты храбрец! Уж не ты ли тот парень из Хоки, который убил своего отца и старшего брата?

– Так и есть. Вот и обхожу людей стороной, нет мне покоя. Если же ты меня берешь под начало и мы будем вместе промышлять в горах и на равнинах, то это мне подходит, это годится. – Он был совершенно доволен.

– Нынче вечером здесь пройдет обоз, лошади навьючены тяжелой поклажей. Никакой мороки – при грузе один лишь пеший охранник, старик. Нападем на погонщиков лошадей и прирежем их. Похоже, что они везут и золото, так что поживимся хорошо. Пусть это будет твоим почином, покажи себя!

– Ну, это очень просто. Только давай вначале спустимся с горы выпить, чтобы сил прибавилось.

– Давай, я тоже замерз.

С такими речами они спустились приблизительно на десять тё ниже по склону и постучались в двери постоялого двора.

– Мы бы купили саке… – сказали они.

– Ну-ну. – Еще только смеркалось, поэтому хозяин согласился и им отперли дверь.

– Давай хорошего саке, рыбы и еще чего-нибудь, все равно, – торопили они.

– С ночных прохожих берем плату вперед…

На это они протянули хозяину золотой.

Тут хозяин вскочил: «В соседнем доме был вареный тунец…» – и побежал за рыбой, пока подогревалось саке. Им подали также моллюсков-аваби в кислом соусе и горячий суп с соевым творогом.

– Теперь хорошо! – Оба насытились и засобирались в путь. – Пока не совсем стемнело…

Хозяин же заметил про себя: «Высокий-то – грабитель! А с ним, наверное, помощник. Хотя его я вижу впервые…»

Потом он доел остатки рыбы, допил саке и пошел спать.

А двое горных разбойников только-только притаились в тени зарослей: мол, здесь в самый раз, – и тут же послышался перезвон конских бубенцов.

– Не зевай!

– Да ведь с пустыми руками нельзя… – Дайдзо вывернул с корнем сосну в два раза больше себя и принялся напоказ махать этим орудием.

– Ладно, ладно – сильный!

Стук лошадиных копыт был уже совсем рядом, и, не говоря ни слова, Дайдзо размахнулся и своей сосной сшиб погонщика вместе с лошадью. Старый охранник только охал, он уже забыл, как вытаскивают меч из ножен, и потому в страхе пустился бежать.

– Тощая шея! – Дайдзо настиг его и столкнул в ущелье, где поглубже. – А клячу залягаю, не доводилось прежде! – И он изо всех сил принялся топтать ногами конскую утробу.

С громким ржанием лошадь издохла.

– Не моими руками распутывать веревки! – Он одним махом разорвал вьючные ремни: каково, мол?

– Отлично, хорошая работа. – Предводитель распаковал грузы и принялся их осматривать. Как он и предполагал, в одном свертке была тысяча золотых.

– А что будем делать с остальным?

– Вон, лошадка плачет, ей холодно. – И забавы ради оставшимся добром они забросали лошадь.

С горы спустились как на крыльях. Была еще темная ночь, когда они прибежали на берег моря.

– Эй, волны белые![184] Вы у берега?

Кто-то ему отозвался, и к берегу подошла лодка с навесом из камышовой соломы. Из нее вышли двое и спросили:

– Как ночь прошла?

– Хорошего парня нашел, и добыча хорошая. Это надо отпраздновать.

– Ну-ну. Мы тут наловили кой-чего на закуску. – И они тонко напластали сырую макрель и окуня.

Новичок заявил:

– Я зовусь Ханкай. Отныне считайте меня кровным братом.

Он опрокинул подряд две или три чарки, а потом с довольным видом запустил пятерню в свои спутанные волосы.

– Судьба же нам была с ним повстречаться! – Даже разбойники дивились, сколько он ел и пил.

А Ханкай на это:

– Я ведь до сих пор не знаю имени нашего главаря…

В ответ он услышал:

– Меня зовут Мурагумо. Когда-то я занимался борьбой сумо. За драку был наказан – хоть и невелика вина, но присудили высылку. Возвращаться в родную деревню в глуши было тоскливо – я стал жить разбоем, бродяжничал. За эти три года я пожил в горах, поплавал по морю… Отнимать у людей их добро оказалось очень легко. Я не бывал на востоке страны, а здесь, в этом море, обошел все берега – был в Санъё, во всех девяти краях острова Кюсю, а также в Иё, Тоса и Сануки[185], – властям же в руки не давался. Мы сейчас в провинции Иё. Здесь не на что истратить нашу добычу, эту тысячу золотых. Отправимся в Нигитадзу[186], на горячие источники, там и отдохнем до весны. Там хорошее вино, вкусная морская снедь…

Когда рассвело, они пристали к берегу.

– Вы, двое, выждите пару дней и плывите на ту сторону залива, побудете там до весны, чтобы никто вас не опознал. Денег вам дам, не вздумайте воровать! Прикиньтесь торговцами и ждите, пока я не появлюсь в гавани Сикама. – С этими словами главарь разделил добычу и отправил лодку. Дал он сто золотых рё и Ханкаю.

В Нигитадзу Ханкая и Мурагумо спросили:

– Откуда вы и что за люди?

Они отвечали:

– Мы здесь, чтобы пройти по следам великого учителя Кобо Дайси[187]. Только вот, пока стоят холода, побудем на горячих источниках. А потом двинемся.

«Да, и святого Кобо Дайси порой славят такие, что дела бы с ними не стоило иметь…» – подумал хозяин гостиницы, но все же пустил их на несколько дней.

Ханкай – имя громкое. Если бы всплыли прежние дела, его схватили бы в любом месте, куда ни пойди. Он подумал, не прикинуться ли монахом.

На вершине близлежащей горы был храм, и Ханкай пошел посмотреть, кто там есть. Там жил старый согбенный монах. Едва слышным голосом он шелестел свое «Наму Дайси».

Ханкай ему рассказал такую историю:

– Сам я из столицы. Вместе с матушкой совершал паломничество к храмам острова Сикоку. Вчера мы плыли на корабле, да матушка оступилась и упала в море. Я стал звать на помощь, но корабельщики сказали, что дно в тех местах глубоко и водится там чудище-рыба по прозванию вани, что пожирает людей. Матушку она, наверное, уже проглотила, так что сделать, мол, ничего нельзя. Я хорошенько подумал: отца у меня нет, а старший брат строгий, если вернусь домой без матери, он меня выгонит. Сын, не знающий никакого ремесла, идет в монахи – вот я и подумал все же пройти по местам вероучителя Кобо Дайси на острове Сикоку, а потом пуститься в странствие по всем шестидесяти шести провинциям нашей страны. Мои волосы лишь докучают мне – отрежьте их! И дайте мне какую-нибудь старую рясу… – Ханкай протянул священнику один золотой из тех ста, что дал ему Мурагумо.

Священник, который никогда не знал иного золота, кроме желтых весенних цветов, принял столь почтительно поднесенный дар и сказал: «Приступим к посвящению в таинства закона». Но Ханкай возразил, что с него довольно повторять: «Наму Дайси Хэндзё Конго»[188], – мол, остальное слишком нудно, – и, сложив ладони, заблажил во весь голос. Когда ему обрили голову, он очень обрадовался, что голове стало легко. Затем его облачили в дырявую рясу мышиного цвета, которую откуда-то достал священник. Хоть и временное это было одеяние, но уж очень тесное, руки едва продевались в рукава. Однако Ханкай сердечно за него поблагодарил и, покинув храм, вернулся в гостиницу на источниках. Он очень спешил, ведь Мурагумо его, наверное, заждался.

А Мурагумо, как увидел его, закричал:

– Ну и ну! Знатный монашек получился! Только я тебе куплю другое платье. – Он посоветовался с хозяином и заказал Ханкаю такую же серую рясу, но пошире.

– Теперь по росту, да только ты народ перепугаешь. Уж в дороге-то держись бочком, сожмись комочком… Надо еще тебе сундук для сутр купить!

– Не надо. Что мне туда класть? А Будда со мной. Дайси Хэндзё Конго!

Посмеявшись, Мурагумо сказал:

– Ладно, не вечно нам здесь сидеть. – И, наняв судно, они поплыли в землю Харима, что по ту сторону залива.

– В Сикаме у меня тетка, сначала к ней, – сказал Мурагумо.

И вот они уже заходят в ворота:

– Как, тетушка, живешь?

– Тебя долго не было, у меня и рис, и денежки повывелись. Давай гостинцев, да побогаче. – Тетка вскочила на ноги и побежала за вином.

Дней двадцать они жили тут.

«Я еще не бывал на востоке страны, пойду погляжу», – надумал Ханкай и, забросив на спину узелок, надел широкую шляпу странника, подоткнул повыше тесный наряд и стал прощаться.

– На горной дороге к востоку от столицы есть деревня Осакаяма, там в каждом доме рисуют и продают картины[189]. На одной из них демон с молитвенным колокольцем распевает «Наму Амида». Ну вылитый ты! – рассмеялся Мурагумо, и прощание вышло веселым.

Если под хмельком после пирушки выйти на большой тракт, люди могут приметить и что-то заподозрить, поэтому Ханкай решил держать путь через горы. Шел он да шел и вышел на голую равнину, а уже смеркалось. Попроситься бы на ночлег, да некуда. Но вот наконец какая-то хижина:

– Пустите на одну ночь!

Хоть и страшным казался этот монах, а может, и разбойник, но брать в доме было нечего, потому в ответ донеслось:

– Заходите! Завтра поминальный день по мужу-покойнику, так сын пошел к Храму Всех Богов купить рису. Почитаете у нас сутру, поставите на алтарь жертвенную трапезу…

Ханкай с радостью согласился, поскорее протиснулся в хижину и уселся у огня, грея руки и ноги:

– Тепло возле жаровни!

– Есть у нас нечего, подождите, пока сын вернется, – сказала хозяйка и предложила сваренный в соленой воде батат.

– Что ж, набьем живот хоть этим. – И Ханкай принялся уминать все, что ему подали, только и повторял: – Вкусно, вкусно!

Тут как раз зашел человек, который назвался соседом: мол, дом его напротив, через реку Таникава. С ним был еще торговец.

– Ваш сын вернулся? Вот – торговый человек, ради меня сюда ездит. Я рассказал ему, что у вас есть эти желтенькие штучки, золото вроде… А он пояснил, что настоящее золото редкость, но есть еще сусальное… Сусальное золото якобы продают в Осаке весной на праздник Эбису, а еще в Киото, в храме Курама, в первый день Тигра[190]. Это все подделка, и ваше золото тоже надо хорошенько рассмотреть. Ради этого мы отложили палочки для еды и прямо от ужина пришли к вам, – рассказал сосед.

– Золото? Куда же сын его положил… Может, отдал кому-нибудь, раз оно ничего не стоит… – Пока старуха искала, пришел сын с мешком риса на спине.

– Я позвала к нам священника. Давай-ка сделаем поминки и угостим его. Помой рис, я сварю.

Разводя огонь, она продолжала:

– Покажи гостям те желтые штуковины. К соседу купец приехал, он уж давно здесь дожидается.

– Ну, вот они. – И сын достал из-за алтаря сверток в рваной бумаге. В прорехах что-то поблескивало – это было самородное золото.

Монах поглядел на торговца так пристально, что тот побоялся солгать:

– Золото настоящее. Могу дать за него две связки денег. Если рисом, то сейчас у меня нет при себе. Могу сходить на рынок у храмовых ворот – на три мерки риса обменяю.

Ханкаю это опротивело:

– Деньги и у меня есть. Я побродил по стране, знаю цены, что и почем. За это золото следует давать не меньше одного коку риса, а если деньгами, так семь кан.

Натолкнувшись на такое препятствие, торговец не нашелся с ответом, а лишь пробормотал: «Кроме как на свои товары, я цен не знаю…» – и выскочил вон.

– Этот торговец хоть и не вор, а не будь меня, ограбил бы вас. Нельзя показывать людям золото! Возьмите-ка лучше с меня золотой за ночлег.

С этими словами Ханкай протянул деньги.

Те монеты, что были из его ста рё, потускнели от употребления, а самородки и в этой бедной хижине блестели так, что резало глаза.

– Завтра опять приготовим рис и батата наварим для монаха. Всего за одну ночь дал золотой!

Здесь, в стороне от людских поселений, они все еще жили как при императоре Фу Си[191].

Некий дровосек, проснувшийся еще до рассвета, проходил мимо дома и услышал, как Ханкай зычно распевает свое «Наму Дайси». Он решил взглянуть.

– Уж не демон ли влез в эту хибару? Такой страшный рев! Монах, да какой видный! Надо позвать его помянуть родителя. – Сказал так и пошел себе дальше.

А Ханкай после такой удивительной ночи тоже засобирался в дорогу. Прощались с ним горячо:

– Приходите к нам опять! А мы уж припасем морской травы из бухты Акаси, и грибов, и соевого творога – всего купим на рынке возле Храма Всех Богов[192].

Ханкай лишь кивнул в ответ и вышел вон. Скорый на ногу, он миновал равнины и горы и в тот же день к вечеру пришел в Наниву. Ханкай слышал, что Нанива – главный в Японии порт, сюда приходят корабли отовсюду. Кто-нибудь мог и узнать его, поэтому он не стал проситься на ночлег, а уснул прямо среди поля под воротами храма.

Его разбудило пение птиц. Тогда он снова надел свою широкую соломенную шляпу, взял посох и, стараясь держаться незаметно, пошел через торговые кварталы.

Однако толкотня и суматоха и тут грозили опасностью. Он не смог полюбоваться ни храмом Сумиёси, ни святилищем Тэннодзи и, миновав провинции Кавати, Идзуми и Ки, едва взглянув на красоты края Ямато, пришел в столицу Киото. Здесь было не так шумно, как в Наниве, но глаз чужих хватало, и он решил в эту зиму затвориться среди снегов Микоси[193], а весной обойти восточные провинции.

Когда странствуешь подобным образом, торопиться некуда, но его душа все время была в смятении. Скользнув взглядом по глади озера Бива, которое тянулось справа, он двинулся попытать счастья в Микоси.

2

Спросив дорогу к морю, к бухте Цуруга[194], Ханкай решил, что ночь, как говорится, «дивная», и посему этой же ночью пошел через перевал Арати, служивший границей двух провинций.

Там на большом камне сидел какой-то коротышка, который его окликнул:

– Эй, монах! Куда идешь? Кажется, в твоем мешке что-то есть? Дай на вино!

За спиной Ханкая тоже уже стоял человек – этот вцепился в его заплечный сундучок.

– Да у этого монаха денег полно! – Весь вид незнакомца говорил: просто так не уйдешь!

Ханкай опустил на землю сундучок:

– Денег у меня хватает. Хочешь взять – бери! – и присел слева от скалы, достал кремень, закурил.

– Монах-то храбрый парень! – заметил человек, пересчитывая деньги в сундучке. Там оказалось восемьдесят рё.

– Бери, бери! Да разделите их честно! Я часто дарю деткам цветочки… – хохотал Ханкай.

– Вот мерзавец! – крикнул один из парочки и попытался пнуть Ханкая, но тут же был опрокинут навзничь.

Второй схватил Ханкая за руку, но Ханкай сгреб его и прижал к себе, как грудного.

– Воровать собрались? Это с вашей-то сноровкой! Сколько же вы протянете? Идите лучше ко мне на службу. Столько денег, как теперь у меня, всегда сможете иметь. Ты, малыш, как маленькая обезьянка, я буду звать тебя Мартышка. Ну а ты нынче ночью, что тот котелок, который при ясной луне сел на гвоздь. Да еще морда у тебя такая… Ты будешь Луна. Есть у меня одна задумка, поэтому зиму проведу, затворившись среди снегов, отдохну. Давайте ведите меня куда-нибудь в хорошее место.

Поскольку они уже находились в Каге[195], напарники предложили:

– В местечке Яманака, на горячих источниках, люди гостят до самой весны. Можно пожить там, полюбоваться снегом…

Они проводили его в гостиницу, и все втроем там поселились. Хозяин знал, что двое воры, но, удостоверившись, что монаха они слушают, точно дети, пустил их. Вид монаха внушал доверие, такой не позволит озорничать.

А снег шел каждый день. «Ну и метет же нынче!» – говорили постояльцы. У одного священника из горного храма была с собой флейта сё, и он частенько развлекался игрой на ней. Ханкай слушал с интересом и однажды попросил: «Научите меня!»

Священник и рад – хорошо ведь завести товарища! Первым делом он обучил Ханкая мелодии «Весенняя радость». От рождения наделенный слухом и умением правильно подбирать тона, Ханкай еще и грудью был широк, флейта у него пела громко.

– Этот ученик – сущая богиня Мёонтэн в дьявольском обличье[196], – восхищался наставник.

– Среди слуг небесной девы наверняка были черти вроде меня, – расхохотался Ханкай, и в эту минуту он действительно казался таковым.

– Ну что ж, зимнее мое затворничество было нескучным, – сказал священник. – Однако мне пора побывать в своем храме, подготовить все к встрече весны. После я еще вернусь сюда. Может быть, научить тебя еще одной мелодии? – спросил он, но Ханкай учиться отказался:

– Нет, моя душа полна и одной песней. А разучивать еще другие мелодии – слишком докучно.

– Ну тогда непременно приходи весной к нам в горы. Надо же, сущее божество Мёонтэн! – С этими словами священник ушел.

А Ханкай отправил Луну ему вслед: «Проводи-ка его как полагается!» Он велел поднести священнику золотую монету, завернутую в бумагу, где было написано: «В благодарность за единственную мелодию».

Так и вернулся священник к себе в горы с нежданным дорогим подарком. А Ханкай даже в горячие источники залезал с флейтой – поднимет ее повыше и играет себе.

Снегу намело так много, что постояльцы все разъехались. Ханкай заскучал:

– А нет ли где места поживее?

В селении Авадзу тоже есть горячие источники. Это недалеко от замка Кага, поэтому людей там собирается множество.

– Раз так, переселяемся туда. – И, от души отблагодарив хозяина гостиницы, они покинули Яманаку.

На новом месте было гораздо оживленней, поскольку люди сюда стекались изо всех провинций. Ханкай и здесь услаждал себя мелодией «Весенняя радость» с утра до ночи.

– Какое удивительное звучание! Да и приверженность к одной-единственной мелодии тоже редка… Сыграю-ка и я на флейте-ёкобуэ… – Один человек из замка, гостивший там же, достал свою флейту и тоже вступил.

– До сей поры мне не приходилось слышать столь чистого тона и мощного звучания. Не погостите ли вечерок или два в моем доме? – предложил он Ханкаю и на следующее утро прислал за ним своего человека.

Когда они пришли, то увидели высокий просторный дом – хозяин, должно быть, имел достаток.

– Мартышка, хорошенько примечай. В этом доме скоплено много добра, – распорядился Ханкай, а тем временем его самого пригласили во внутренние покои.

Пришел еще один гость, который играл на свирели-хитирики, и они вместе несколько раз сыграли «Весеннюю радость». Этот человек тоже одобрительно кивал: «Удивительное звучание!»

– Почтенный вероучитель ведь, кажется, из секты Икко?[197] На горячих источниках я заметил, что вы ни от каких блюд не отказывались… – Хозяин принялся потчевать гостей вином и разной закуской, вареной и жареной.

Подвыпив, Ханкай был в ударе, он снова вынул флейту и исполнил свою мелодию несколько раз подряд. Ему внимали без устали:

– Вам, вероятно, так удается эта одна мелодия в соответствии с учением секты Икко: «Всей душой – к единому!»

Миновал первый месяц года, и на третий день второй луны они покинули этот дом.

Отправились на побережье полуострова Ното. Однако, прослышав про тамошние холода, решили: ладно, про куликов Ното, что кричат на скалах «многие-многие лета»[198], мы и так знаем, а вот поглядим-ка, какова «преисподняя», которая, говорят, находится в здешних горах.

И они полезли в горы. Поднялись высоко, туда, где еще лежал глубокий снег.

– А где здесь преисподняя? – спросили они у двух прохожих, но те в ответ:

– Страх-то какой! Мы там не бывали…

Не жалея ног, они кружили по горам и долинам, однако ничего удивительного не встретили.

– Слыхал я, что все это байки, но думал – а вдруг… – И Ханкай смахнул с камня снег, чтобы сесть передохнуть.

И тут перед ними явилось несколько тенеподобных существ, злобных на вид.

– Наверное, это голодные духи. Покормим их! – Достав все, что у них было в дорожных мешках, они отдали это духам.

Духи толпой накинулись на еду и с радостью ее пожирали. Когда Ханкай достал свою флейту и громко заиграл, духи в испуге сгинули.

– Не зря мы совершили паломничество в горы! – И они повернули обратно.

На реке Дзиндзугава мост был наплавной[199], и хотя таял снег и уже настало половодье, можно было стоять на середине реки и любоваться редкостным зрелищем. Вдруг они заметили, что с гор Татэяма[200] прямо на мост несет большое дерево, вырванное с корнем.

– Славная будет трость! – сказал Ханкай и, с легкостью подцепив бревно, пошел с ним по мосту, так что тот заскрипел.

Затем они отправились взглянуть на плавучие острова в Оцу и по дороге встретили Мурагумо.

– Ну как дела? – бросились они расспрашивать друг друга.

– Наше пристанище в лодке обнаружили. Я был ранен, но сумел уйти живым, – рассказал Мурагумо.

– А я провел зиму в снегах Микоси. Был на горячих источниках в Яманаке, но у меня там так размякли руки-ноги, что я решил снова пойти бродить.

Ханкай приказал своим спутникам ждать его в гостинице у подножья горы, а сам, вдвоем с Мурагумо, отправился выше в горы. Наконец пришли: среди обширной топи радостно гомонила водоплавающая птица, а на поверхности колыхались два плавучих островка. Заметив, что один из них начинает удаляться от берега, Ханкай вцепился в него и закричал:

– Полезай скорей! Прокатимся!

Но как только Мурагумо прыгнул на островок, Ханкай изо всех сил оттолкнул его от берега.

– Что ты делаешь? – завопил Мурагумо, но Ханкай молча достал флейту и громко заиграл «Весеннюю радость». И хотя Мурагумо продолжал взывать к нему: – Что ты! Зачем! – Ханкай ничего не отвечал, только хохотал. А потом просто повернулся и ушел.

На следующий день рано утром, выходя из ворот гостиницы, Ханкай столкнулся с Мурагумо.

– Ах ты, неблагодарный! Я пощадил твою жизнь, дал тебе сто золотых! Ты забыл, как обещал почитать меня за отца? Толкнул меня в воду! Такое не прощают, но ради одной задумки…

Он все же пошел вместе с Ханкаем, и они добрались до какого-то призамкового города.

Луна рассказал:

– Это владения некоего князя. Провинция богатая, людей проживает множество. Вот, например, этот дом – князю они родня, но нынче опустились до простых горожан, зато и разбогатели. Говорят, на всем севере Японии нет им равных.

А дом был обнесен высокой каменной оградой, сиял белыми оштукатуренными стенами. Заглянешь в большие ворота – за ними просторно…

Ханкай сказал:

– С той поры, как я назвался грабителем, я ни разу не взял чужого. Попробуем нынче ночью влезть в этот дом!

Для начала они обошли все вокруг и нашли винную лавку. Ханкай потребовал:

– Погрейте саке! Для четверых я покупаю полную мерку, – и уплатил деньги вперед.

Хозяин был удивлен количеством заказанного вина, но, раз уж ему заплатили, велел подогреть и подать саке. Когда гости спросили закуски, им сказали, что имеется дичь, и предложили жаркое из крольчатины. Они напились и наелись досыта, а тут и солнце зашло.

– Ну, пора! – И они вновь пошли к тому дому.

В лунном свете дом казался еще выше и еще великолепнее, чем когда они смотрели на него днем. Они стали прикидывать, откуда удобнее в него проникнуть.

Ханкай сказал:

– Вон там виднеется что-то похожее на кладовую для серебра и золота. Строение не под одной кровлей с домом, но туда ведет крытый коридор. Мартышка, ты легкий, давай-ка залезь туда!

Ханкай встал под высокой оградой и поднял Мартышку к себе на плечо, чтобы тот мог ухватиться за ветку сосны во дворе дома.

– Спустись по стволу во двор и сними запоры, – велел Ханкай.

Мартышка спустился, как ему велели, и попытаться отпереть ворота.

– Здесь не один запор. Еще тяжелая железная цепь, мне ее не убрать… – послышался изнутри его голос.

– И камни в стене людьми положены, и цепи навесили человеческие руки. Ты же называешь себя разбойником! Неужто тебе по силам лишь подбирать то, что валяется под ногами?.. Луна, спускайся и ты по сосне! Поможешь Мартышке! – И Ханкай подставил Луне плечо.

Луна тоже влез во двор, уцепившись за ветки. Однако сил двоих было недостаточно, чтобы снять цепь. Прошел уже час, и Ханкай, разозлившись, засунул руку в зазор между большими камнями ограды и – у-ух! – вывернул один валун.

– Мурагумо, давай за мной! – И Ханкай полез в пролом.

То, что они приняли за кладовую, было построено крепко, и надо было подумать, как и с какой стороны туда пробраться. Через некоторое время Ханкай сказал: «Знаю!» – и по столбам крытого перехода забрался на кровлю, а оттуда птицей перемахнул на крышу кладовой. Сверху он закричал:

– Вы, двое, тоже забирайтесь по столбам! Так просто на крышу вам, пожалуй, не влезть… Вот, держитесь за мой посох! – и опустил посох вниз.

Двое были воры – тощие, легкие, они влезли на крышу галереи, а оттуда он при помощи посоха втянул их на крышу кладовой.

Ханкай сбросил четыре или пять черепиц, легко, словно бумагу, оторвал доски настила, прибитого к потолочным балкам, схватил двоих за шиворот и опустил вниз. «Хоть бы сюда сейчас не сунулись люди… А кто пойдет – тот лучше возвращайся назад!» – подумал он.

Была уже глубокая ночь, и хотя они наделали много шума, никто не проснулся и не пришел, так как комнаты, где спали обитатели дома, были далеко.

Ханкай высек огонь, поджег конец веревки и опустил вниз. Двое смогли осмотреться: действительно, это была кладовая. Они спустились со второго этажа по приставной лестнице и увидели сундуки с золотом и серебром, которые громоздились один на другом. «Берем золото!» – решили они и, взвалив на спину один, а затем и другой сундук, полезли на второй этаж… А как быть дальше?

Ханкай крикнул им:

– Нет ли там какой-нибудь веревки?

Они посмотрели и нашли смотанный пеньковый канат:

– Вот, есть!

– Тогда пусть один из вас обмотается концом веревки и лезет по опорам на крышу.

Мартышка как следует обвязал себя канатом, а Луне велел затащить лестницу на второй этаж и приставить к стене. Забравшись по лестнице до самого верха, он карабкался изо всех сил, оставалось еще чуть-чуть! Тогда Ханкай снова протянул ему посох и вытащил его.

– Поднимать будем на канате. Привязывай! – велел Ханкай Луне.

– Сейчас попробую! – Луна как следует обвязал оба сундука.

– Ну, давай! – Ханкай втащил их наверх с легкостью, словно ведра из колодца. Когда заглянули в сундуки, там оказалось две тысячи рё.

Ханкай вытянул наверх Луну, а потом снова обвязал сундуки веревкой и спустил их с крыши кладовой вниз – прямо в руки Мурагумо. Затем он помог двоим перебраться на крышу галереи, а сам в порыве отваги спрыгнул на землю прямо с крыши кладовой. Причем Ханкай нисколько не ушибся, а тут же взвалил себе на спину сундуки. Через лаз в стене все четверо выбрались наружу.

– Ханкай орудовал так, будто ему не впервой! – говорили все.

А Ханкай достал из сундуков золото и сказал Мурагумо:

– Когда-то ты дал мне холодного риса и сто золотых, а теперь твердишь, что я тебе жизнью обязан. Вот, возьми… Здесь тысяча рё, из них сто монет в возмещение тех, что ты мне давал, остальное – плата за холодный рис. Теперь пятьсот рё этим двоим, и еще пятьсот я возьму себе.

Так и Мурагумо вынужден был признать верх за Ханкаем.

Когда рассвело, они были уже далеко от города. Ханкай сказал:

– Если мы пойдем вчетвером, нас могут заподозрить. Вы двое идите в Эдо. А ты, Мурагумо, что собираешься делать?

– Я до сих пор еще не видел окраинных земель Цугару[201]. Пошли?

– Как раз об этом думал!

Все вместе они зашли в питейное заведение пропустить на прощание по чарочке. Ханкай там совсем захмелел.

– Китайцы, говорят, когда расстаются, ломают ветки ивы… А ну-ка! – И он, крякнув, выдернул с корнем старую иву, которая росла там же, у реки. – А теперь что с ней делать? Не знаю… – И он бросил дерево прямо посреди проезжего тракта.

Хозяин заведения был так этим напуган, что ничего не сказал. Друзья напились допьяна, и двое из них ушли в Эдо.

Мурагумо сказал Ханкаю:

– Мне неловко, что я получил тысячу рё. Я верну половину…

Но Ханкай не взял.

– Что я буду делать с такими деньгами? Если ты голоден, все просто: берешь еду и ешь. Ну а коль пуст карман, отнимаешь чужое. Иметь слишком много – лишняя морока.

Оба они упрятали свои деньги в соломенные кули, взвалили их на спину и отправились в путь.

Солнце уже склонилось к закату, а они все еще не набрели на селенье, где бы можно было заночевать. На вершине холма они заметили ветхую молельню, пошли туда и попросились на ночлег. Молодой, болезненного вида монах отвечал им:

– Здесь уже есть постояльцы. А вам я даже не могу ничего дать на ужин. Идите дальше, через двадцать тё отсюда есть большой постоялый двор.

– Да мы можем и не ужинать и без постелей обойдемся. Но уж позвольте остаться у вас на одну ночь! Все лучше, чем заблудиться в незнакомых местах… – Они настояли на своем и вошли.

Из-за рваной ширмы в глубине помещения слышался кашель, – видимо, там был человек. С улицы вошел слуга, снял с плеч мешок:

– Вот, рис принес.

Ханкай с Мурагумо тут же предложили ему золотой:

– Мы хорошо заплатим, продайте этот рис нам!

Но настоятель храма сказал:

– Нет, это для гостя, не продается ни за какие деньги. Пусть один из вас сам сходит на постоялый двор купить съестного, а за этим рисом посылал другой господин.

Двое поняли, в чем дело, и, пройдя в ту часть помещения, которая была застлана циновками, заглянули за ширму – там оказался самурай лет пятидесяти. Он засмеялся:

– Какие крепкие молодые люди! Проходите сюда. Как говорится, побеседуем заполночь. Настоятель – мой племянник. Он вечно болеет, да и робок… Сейчас мой слуга сварит рис. Я поделюсь, зачем вам стряпать отдельный ужин…

Эти приветливые слова успокоили двоих, они закурили и, потягивая кипяток, разговорились.

Самурай заметил:

– Святой отец сущий здоровяк, и взор у него грозный, а у высокого господина на лбу заметны два шрама от меча… Вы предложили золотой за жалкую горсть риса, хотя совсем не похожи на богатых и знатных путешественников. Вы бесшабашные игроки? Или бродяги, промышляющие разбоем?

Мурагумо ответил:

– Мы воры. Прошлой ночью нам повезло, и теперь в наших соломенных тюках полно золота. Но слишком много денег – обуза, вот и проматываем на что попало…

– Это и видно. И мужественный господин, и монах – сущие разбойники. Скитаетесь без пристанища, и жизнь для вас, что горсть придорожной пыли. В эпоху смут вы могли бы, взяв себе геройские имена, командовать целыми провинциями и держать врагов в страхе. Отважные вы люди! – сказал самурай.

Ханкай на это возразил:

– Хоть мы и воры, жизнь нам дорога. Богатства достаются легко, а жизнь сберечь трудно. Если ты знаешь, где украсть такую судьбу, чтобы жить сто лет, – научи!

Самурай долго смеялся.

– Неужели вы думаете, что те, кого вы ограбили, не держат зла? Власти всегда готовы схватить таких, как вы. Постоянно грабя и убивая людей, вы едва ли получите в награду долголетие. Я слышал такое суждение: «Вор знает свою вину и не может вернуться к добрым людям, смолоду помня, что кара неизбежна». Вы не согласны? Да, во времена смут вы были бы герои. Но в стране давно уже порядок и грабителей казнят. Даже если вы оставите эти дела, раз зло совершено, вас в конце концов схватят. И кого вы тогда обманете пустыми словами?

Ханкая это рассердило:

– Силы у меня хватает. Уже не раз меня пытались поймать. Если суждена мне небом долгая жизнь, я сумею вырваться, хотя и виновен.

А Мурагумо прибавил с насмешкой:

– Ты уже стар, тебе следует молиться о возрождении в раю. Настоятель, говоришь, твой племянник? Значит, повезло: «Один сын в монахи – девять сородичей в рай». Обратись-ка лучше мыслями к Будде, раз уж заночевал нынче в храме.

– Хоть и стар, я самурай. Служу своему господину и молюсь лишь о том, чтобы исполнить этот долг. Длинна ли будет моя жизнь или коротка, в этом я полагаюсь на небеса. А кто хочет прожить сто лет, тот всегда убегает и прячется, и нигде ему нет покоя, – так не все ли это равно, что ранняя смерть?

– Браниться на словах – пользы мало. Покажи, как ты верен самурайскому долгу! – И Ханкай размахнулся, чтобы ударить самурая по лицу. Но удар был перехвачен, и Ханкай оказался на полу.

– Ах, ты мастер? – Ханкай вскочил, пытаясь пнуть противника ногой.

Но самурай схватил его ногу, бросил Ханкая на этот раз набок и с возгласом: «Х-хэ!» – сильно ударил его под ребра. После этого удара Ханкай уже не смог встать.

На смену поднялся Мурагумо. Он хотел ударить самурая монашеским посохом, но промахнулся, и правая рука его была схвачена так, что он не мог ею шевельнуть.

– Судя по шрамам на твоем лице, ты незадачливый грабитель и частенько попадал в переделки. Ну, попробуй вытащи руку! А ведь у властей много таких людей, как я, им легко будет поймать тебя. – И самурай повалил Мурагумо на пол.

Рука Мурагумо совершенно омертвела, драться он не мог.

Ханкай ревел:

– Ты сломал мне кости! Мерзавец! – Однако, хотя голос был грозен, силы оставили его.

Самурай рассмеялся:

– Ну ладно, ужин готов. Угощу вас. – Он поднял Ханкая, ткнул его в спину: «Эй!» – и тот кое-как пришел в себя.

– У меня что-то с рукой, – буркнул Мурагумо.

Самурай взял его за руку, как-то так повернул – и все встало на место, хоть вначале было больно.

Слуга и настоятель храма принесли ужин.

– Вам я дам только по одной порции. Чтобы вы знали, каково бывает в тюрьме. – Самурай поставил перед каждым плошку, доверху наполненную рисом.

Однако они были в таком унынии, что не могли есть.

Наступила уже глубокая ночь, и каждый лег в своем углу.

На следующее утро самурай дал им снадобье:

– Приложите к больным местам.

– Спасибо. – И оба смазали свои раны.

Самурай позавтракал и собрался уходить.

– Послушайте меня! Здешний настоятель молод и нездоров, но он сын самурая. Драться он умеет, и хотя скрывает это, он будет драться, если надо. Подлечите ваши раны и поскорее откланяйтесь да уходите. – И он вышел за ворота.

Настоятель нагнал его:

– Такие грабители не страшнее птиц в клетке. Хоть я и болен, смогу опять им вывернуть кости, если они дадут волю рукам. Иди и будь спокоен.

Тем временем дело шло к полудню. Необычный настоятель с пронзительным взглядом дал им лишь воды из-под вареного риса. Они попробовали предложить ему за постой все ту же золотую монету, но он подкладывал дрова в очаг и даже не взглянул на них.

– Неужели монах может взять ворованное золото?

Им стало не по себе и, не говоря ни слова, они вышли. Через некоторое время Мурагумо проговорил:

– С тех пор как я перестал плавать по морю, душа моя не находит себе места. Вернусь, пожалуй, на родину в Синано[202] – успокоюсь там, отдохну. В Эдо мне идти опасно, ведь я там когда-то был борцом сумо, там меня знают… – И он стал прощаться с Ханкаем.

Ханкаю тоже было грустно.

– Теперь я один – не пойду на самый север, а двинусь в Эдо, чтобы развеяться…

Они поклялись когда-нибудь встретиться снова и разошлись.

В Эдо Ханкай, по обыкновению, опасался таких мест, где собиралось много людей. Как-то, когда сеял редкий дождь, он попробовал было сходить в храм Асакуса, но и в дождливый день там было не безлюдно. Он надвинул пониже плетенную из соломы шляпу и зашел в винную лавку. Допьяна, однако, напиваться не стал, а направился к Вратам Грома – главному входу в храм. Там отчего-то собралась толпа, из уст в уста летело: «Воры, воры!» Он подумал, не Мартышка ли с Луной попали в беду? И пошел взглянуть.

И точно – они, у обоих руки в крови, вовсю отбиваются мечами. Пятеро или шестеро молодых самураев окружили их, однако каждый из самураев тоже был уже отмечен раной. Отовсюду, даже из храма, бежали сюда торговые люди, мужчины с палками, все они сгрудились вокруг. «Так не годится, надо им помочь», – подумал Ханкай и, раздвинув толпу, с невозмутимым видом спросил:

– Что за стычка?

– Эти воришки напились, и их застали, когда они шарили за пазухой у молодого самурая, чтобы что-то стянуть. Самурай сказал, что отведет их в усадьбу своего господина и там накажет. Эти попытались сбежать и лезвием меча поранили самурая. Ну, самураи эти – все вместе были, вот теперь и бьются, уже каждый получил рану.

– Ах вот что! – И Ханкай протиснулся поближе. – Напрасно вы деретесь! Я рассужу вас! – закричал он.

У Мартышки и Луны словно сил прибавилось. С мечами наготове, они привалились к дереву.

Но самураи не слушали Ханкая:

– Ну нет, они нас ранили, теперь мы не отступим. Мы вернемся к своему господину с их головами, чтобы все объяснить. А ты, монах, не вмешивайся, побереги свою жизнь!

– Их головы пока что принадлежат им. Если они вернули, что украли, их надо отпустить. А коли у вас недостает сноровки и вы позволили бандитам себя поранить, сами и виноваты. Глядите, не послушаете меня… – И он размахнулся своим посохом и разом свалил двоих или троих.

– Да это сам главарь бандитов! – зашумели в толпе. Кое-кто кинулся прочь.

– Бей! Убить его! – кричали другие, с палками толще бамбуковых стволов.

– Да вы что, без глаз? Я же монах! А тех, кто не хочет слушать, не дает спасти жизни людские, болтает без толку – прибью, разорву! – Своим посохом он стукнул семерых или восьмерых, кто стоял близко, и все они со стонами повалились.

Тут самураи пришли в замешательство и скрылись. Ханкай тем временем подхватил под руки своих: «Ну же, давайте, идем отсюда!» – и они бросились бежать. Криков было много, но преследовать их никто не стал.

Выбравшись на простор, они привели себя в порядок, вытерли кровь, вымыли лицо, руки, ноги и, ничего не говоря друг другу, быстрым шагом пошли прочь.

Когда город Эдо был уже далеко, Ханкай обнаружил, что тюка с золотом больше нет.

– Наверное, обронил. Теперь не найдешь, даже если вернуться. Это из-за вас я в убытке! А вы, верно, тоже уже без денег? – спросил Ханкай.

– Мы проигрались. Потом были в веселом квартале – напились там и сорили золотом. Да, вот что мы вытащили сегодня у этого самурая… Ох, гляди-ка – золота нет! Только на выпивку…

Всего оказалось около одного бу. Они купили на это вина, наелись супа с бобовой пастой мисо, рыбы. В Эдо возвращаться было нельзя, и они пошли на восток. Закат застал их на равнине Насуно в Симоцукэ[203].

Луна и Мартышка сказали:

– На этой равнине много дорог, нам уже случалось заблудиться здесь темной ночью. Отдохни здесь немного. Мы сходим разведаем и вернемся. – И они убежали.

Возле разрушенной стены из камней-душегубов, про которые говорят, что они ядовиты, Ханкай развел огонь и одно за другим подкладывал дровишки. В это время на дороге показался монах. Ханкаю не понравилось, что он прошел, даже не взглянув.

– Эй, монах! Если у тебя есть что-нибудь съестное, давай сюда. А если с деньгами идешь – плати. Бесплатно не пропускаем.

Монах остановился:

– Здесь один бу, возьми. Еды у меня нет. – Он положил голую монету в руку Ханкая и ушел, не оборачиваясь.

Ханкай крикнул ему:

– Там, дальше, будут двое молодых людей. Скажешь, что уплатил Ханкаю, – и спокойно иди мимо!

– Понял, – ответил монах и легкой походкой удалился.

Однако не прошло и часа, как монах вернулся.

– Так ты – Ханкай? С тех пор как я сердцем обратился к Будде, я ни разу не сказал неправды. А тут вдруг пожалел и оставил себе монету – один бу. Теперь в душе моей больше нет мира… Возьми же и эту монету тоже! – И он протянул Ханкаю монету в один бу.

Как только монета коснулась руки Ханкая, он ощутил в сердце холод.

– Сколь чистосердечен этот монах!

А сам Ханкай… Убил и своего отца, и брата, нанес людям столько обид, живя воровством… Низко, низко он жил!

Он вдруг разом постиг это и, обратившись к монаху, сказал:

– Ваша святость перевернула мне душу. Хочу быть вашим учеником, вступить на путь подвижничества…

Монах сочувственно отвечал:

– Сие благо. Ступай. – И они пошли вместе.

В это время явились Мартышка и Луна. Ханкай пристально взглянул на них:

– Идите куда хотите, живите как знаете. Я стану учеником этого монаха, стану подвижником… Вши на вороте к телу не липнут. Мы не встретимся больше.

На этом они расстались.

– Оставь сих неразумных детей! Твое покаяние я выслушаю дорогой. – И монах пошел вперед.

Что же касается этой повести… Настоятель одного древнего храма в провинции Митиноку, когда минуло ему восемь десятков, объявил, что нынче преставится. Он омыл тело, сменил одежды и, возлежа на престоле со смеженными веками, не произносил даже имени Будды.

Служки и гости обители обступили его:

– Как это все благочинно! Изреките же стих прощального откровения!

– Вранье все эти предсмертные стихи. Пока не кончена жизнь, я расскажу вам правду. Я родился в провинции Хоки. Совершил много прегрешений. Однажды постиг истину, и вот – дожил до сего дня. И мудрец Шакья, и Дарума[204], и я – душа одна, она чиста и безоблачна. – Сказал так и умер.

Говорят же: «Смирив свое сердце, всякий может слиться с Буддой. А распустился – вот и демон». Такова и история Ханкая.