Батий, отмечая назначение, устроил в своем доме пир для царя и его ближайшего круга. Столы ломились от угощений, музыканты услаждали слух гостей веселыми мелодиями, возле столов кружились в танце гибкие танцовщицы. Хозяин дома старался делать вид, что это обычный праздничный вечер, стремясь уловить каждое движение и исполнить любое пожелание царя.

На него с неприязнью поглядывали воины ближней десятки царя, сидевшие за столом: на фоне пусть и трусоватого, но осмелившегося бросить вызов Гайе Абдосира льстец Батий смотрелся очень контрастно и не вызывал своим поведением и каким-то фальшиво-угодливым смехом ни доверия, ни уважения. Воины царя и ели как-то неохотно. Зато родственники нового правителя, сидевшие за столом напротив ближней десятки, наслаждались пиром и шумно поддерживали все высказывания Батия.

Массиниссе, как и другим воинам, было не очень приятно видеть, как угождает его отцу этот толстяк, который, судя по его хитрому лицу, совсем не производил впечатления верного царю человека. Тем не менее Гайя относился к нему благосклонно и очень по-дружески с ним беседовал.

Чтобы не показывать своего раздражения, царевич, слегка утолив голод, с разрешения отца покинул пир. Он решил пройтись по городу, который никогда прежде не видел. Ему еще не доводилось видеть города Массилии, и было интересно посмотреть, как здесь все устроено.

Бодешмуна царь еще в начале пира отправил с каким-то поручением, так что никто царевича не сопровождал. Впрочем, в городе было полно патрулей из армейских воинов той полутысячи, которых оставили Батию для усиления. Они строго следили за порядком, особенно в эту первую после бунта ночь, так что нападения Массинисса не опасался.

Царевич вышел из ворот ограды дома Батия и увидел, как в этот момент воины вывели из почти опустевшего дворца бывшего правителя нескольких женщин и девушек с узелками и повели их к зданию городской тюрьмы. «Женщины из семьи Абдосира», – понял он.

Вдруг одна из них, самая юная, увидев Массиниссу, отделилась от всех и, прежде чем ее задержали, быстро подбежала к нему и проговорила:

– Царевич, меня зовут Фия. Я дочь правителя Абдосира. То есть бывшего правителя. Могу я поговорить с тобой?

Он с восхищением оглядел эту стройную красавицу с длинными вьющимися волосами и, не в силах вымолвить ни слова, согласно кивнул. Потом, собравшись с силами, дрогнувшим голосом предложил:

– Покажи мне ваш город, а я выслушаю то, что ты хочешь мне сказать.

Она кивнула, но вопросительно поглядела на подбежавших конвоиров.

– Отпустите ее, – велел Массинисса. – Дочь правителя пойдет со мной! Я сам потом приведу ее в тюрьму.

Конвоиры повиновались. Девушка отдала свои вещи родственницам и повела царевича по улицам притихшего Чамугади. Массинисса был с мечом и кинжалом, а потому чувствовал себя уверенно, несмотря на то, что Бодешмуна рядом с ним не было. Вот только прогуливаться с девушками, да еще такими красивыми, ему не доводилось, и он не знал, как себя вести.

Дочь правителя быстро поняла, что ее красота – сильное оружие в общении с неопытным юношей, и старалась использовать это по максимуму. Она сама взяла его за руку. Массинисса удивленно посмотрел на нее, но, будучи не в силах выдержать долгого прямого взгляда ее прекрасных глаз, тут же отвернулся.

Фия сделала небольшую паузу, наслаждаясь моментом, а затем без лишних предисловий попросила:

– Царевич, поговори с царем о судьбе моего отца. Поверь, он не собирался его предавать. Просто очень многие семьи рода чамугади давили на него. Они не соглашались давать людей, чтобы строить стены, и не выделяли лошадей, чтобы привозить камни. Мой отец – благородный человек, он просто не захотел выдавать их. Вот за это мы сейчас и ответим вместо тех, кто действительно подтолкнул его к неповиновению, а сами остались в стороне.

Массиниссе стало немного неприятно, что дочь правителя вызвалась с ним прогуляться только для того, чтобы решить свои трудности. Однако она очень ему понравилась, и царевич готов был простить ей эту хитрость. Но и уступать в важных вопросах и идти у нее на поводу он тоже не собирался.

– Однако мятеж был, и я видел все своими глазами. Я слышал речь твоего отца, когда он говорил, что готов отречься от царя Массилии и уйти в Западную Нумидию. Твой брат с кинжалом готов был броситься на своего царя. Я уже молчу про остальных горожан, которые вооружились и были настроены явно воинственно. Если бы наши войска не подоспели к городу, ваши чамугади наверняка напали бы на нас. Разве нет?

Массинисса посмотрел на нее, откровенно любуясь этой красавицей. Ему было очень непросто говорить ей неприятные вещи вместо комплиментов, но обстановка к иному общению не располагала, да и рановато было ему думать о женщинах. «И все же как она прекрасна даже в этом простеньком дорожном плаще с капюшоном!» – думал он. Увидев, что она смущенно отвела взор, теперь уже он не сводил с нее своих глаз.

– Конечно же нет. Люди просто хотели немного напугать вас и настоять на своем мнении. Ну очень упрямые и горячие у меня сородичи, что же тут поделаешь? Царевич, неужели ты всерьез думаешь, что, если бы чамугади настроились воевать, их остановили бы ваши войска?

Эти слова Фия говорила дрогнувшим голосом, глядя прямо перед собой и слишком часто моргая своими длинными ресницами. Она словно сама себя убеждала в том, что говорит правду, но ее реакция на эти слова выдавала состояние красавицы с головой. Видимо, врать ей приходилось нечасто и делать это как следует она не умела.

Царевич понял, что девушка пытается обмануть его, но у нее это плохо получается.

– Тебя ко мне твоя мать подослала? – спросил он.

Фия густо покраснела и кивнула.

– Хорошо, что ты мне честно ответила. Я поговорю с отцом о смягчении участи твоего отца, – пообещал царевич.

Глаза красавицы радостно сверкнули.

– Но если царь что-то решил, то переубедить его не смогу даже я, – честно предупредил Массинисса.

– Спасибо тебе за то, что ты хотя бы попытаешься. У нас больше нет никаких возможностей как-то изменить положение нашей семьи, – честно призналась Фия. Вдруг, как-то хитро улыбнувшись и закусив губу, она поинтересовалась: – Скажи, царевич, а вот если бы не было всех этих событий и мы с тобой только познакомились, ты хотел бы взять меня в жены?

– Конечно! – не раздумывая, ответил Массинисса. – Но мой день взросления еще не наступил, и мне рано о таком говорить…

– Ох, прости, прости! Но ты для своих лет очень силен, у тебя такой умный взгляд, и ты так красив. Я очень сожалею, что, когда придет день твоего взросления, меня не будет рядом.

Фия проговорила это с неподдельной грустью и оглядывая его таким томным взглядом, что царевич тут же забыл про недавний неприятный разговор и почувствовал непривычное волнение. Если бы он знал, что юноши делают с девушками в таких ситуациях, возможно, его бы не остановили принятые в нумидийском обществе запреты, которые он свято соблюдал до этого дня. Однако что предпринимать и как себя вести в такой ситуации, ему никто не рассказывал, а решиться сделать что-то самому и выглядеть при этом смешным в глазах нравящейся девушки ему было страшно: не хотелось опозориться. Тогда, чтобы достойно выйти из положения, он погладил другой рукой ее ладонь, лежавшую в его ладони, и предложил:

– Показывай город, а то когда еще я смогу здесь побывать?

Последние слова он произнес с нескрываемой грустью.

– А куда ты сейчас направляешься? – зашагав вперед и увлекая его за собой, поинтересовалась девушка.

– В Карфаген, и надолго.

Фия, видимо, все поняла, и вопросов больше не задавала. Она вела его по улочкам Чамугади и по дороге рассказывала о том, в какой очередности они появились и кто здесь в основном проживает.

Город больше напоминал разросшееся становище кочевников, которое окружило центр, где были небольшая площадь, двухэтажные дома правителя и нескольких самых богатых людей из рода чамугади, храм и тюрьма. Больше ничего значительного здесь не строили, только небольшие хижины из глины и соломы, которые отчасти напоминали шатры нумидийцев. Чувствовалось, что люди не вкладывают душу в свой город, да и вряд ли они считали его своим. А те немногочисленные двухэтажные строения Гайя буквально заставил построить местных богатеев, чтобы они, потратившись на них, пожалели их бросать, уходя кочевать из города.

Здесь были небольшие кварталы кожевников, занимавшихся выделкой кож и изготовлением из них снаряжения, обуви и других изделий. Особняком стояли несколько дворов, где жили кузнецы. Но они ковали мелкие детали для упряжи, гвозди, запасные части для телег. Ни хорошего оружия, ни доспехов кузнецы чамугади делать не умели, так что большинство металлических изделий горожанам приходилось покупать.

Немного лучше обстояло дело с гончарами. Хорошей глины в окрестностях было полно, так что наряду с посудой мастера изготавливали игрушки для детей, но главный доход им приносили глиняные кирпичи, в которые для крепости добавляли солому. Делать их было несложно, но кочевники-чамугади в основной своей массе мало ассоциировали себя с ремесленниками. Им проще было выменять что-либо нужное на выращиваемый ими скот или на добычу, которую они захватывали в войнах или тайных разбойничьих набегах на караваны.

Фия изящным движением руки показывала на тот или иной квартал, а Массинисса смотрел не на дома, а на ее тонкую руку, украшенную узким серебряным браслетом. А еще у нее был невероятно чарующий голос, и царевич очень жалел, что скоро они расстанутся и вряд ли он когда-либо еще услышит его. Массиниссе очень не хотелось, чтобы этот вечер заканчивался.

– Будет лучше, если ты отведешь меня к моим родным, – попросила Фия, когда они, не торопясь, уже возвращались к дому Батия, где слышались песни, крики, музыка.

Вскоре им попались двое пьяных родственников нового правителя, которые в наступившей темноте узнали Фию и обрадованно вскричали:

– О! Кто это у нас тут? Надо же, первая недотрога Чамугади! Так поздно – и одна, без своего бешеного братика! Иди к нам, красавица! Теперь ты узнаешь, что теряла, так долго лишаясь нашего общества.

Царевич вышел вперед, закрыв девушку:

– Она со мной. Вам лучше оставить ее в покое.

– Царевич Массинисса! – сдержанно поклонился один из них. – Почему ты защищаешь предателей?! Она и ее родственнички готовы были натравить на вас сегодня своих людей! Они платили им деньги, чтобы убедить их выступить против нашего царя. И она, и ее брат помогали в этом своему отцу, предателю Абдосиру. Разве не так, о прекраснейшая Фия?

Говоривший это приблизился к ней и попытался взять ее за подбородок. Массинисса перехватил его руку и выкрутил, как учил его Бодешмун. Когда второй мужчина хотел прийти на помощь приятелю, царевич выхватил меч и, направив на него, предупредил:

– Я благодарен вам за эти сведения и за вашу верность моему отцу. Но девушку вы не получите, она под моей защитой! Вам лучше уйти…

– Пойдем, друг! Видимо, у царевича на нее свои планы, – понимающе ухмыльнулся второй мужчина и повел приятеля в сторону, опасливо оглядываясь по сторонам.

Фия пристыженно проговорила:

– Они говорили правду, царевич.

Эта неожиданная стычка разрушила романтичное настроение и вернула их обоих к суровой действительности.

Массинисса вздохнул:

– Что ж, очень жаль. Тем труднее будет что-то для вас сделать. Но я тебе обещал и попытаюсь…

– Почему?

Она вновь подняла на него глаза. Красавица хорошо понимала причину благосклонности царевича, но ей важно было услышать это признание от него, чтобы лишний раз убедиться в своей неотразимости. Это дало бы ей шанс попробовать надавить на влюбленного юношу и что-либо получить от него.

– Потому что…

«Ты мне очень нравишься», – едва не произнес Массинисса, что было правдой. Но эту правду он сказать не успел, потому что неподалеку от них послышалось многозначительное покашливание.

Из полумрака переулка вышел высокий мужчина в плаще с капюшоном и хорошо знакомым царевичу добрым голосом с жесткими нотками проговорил:

– Уже поздно, царевич! Давай проводим девушку к ее родным и отправимся во дворец правителя. Нам нужно хорошо отдохнуть перед завтрашним походом.

– Хорошо, Бодешмун, – со вздохом проговорил Массинисса.

Прощаясь с Фией у ворот тюрьмы, царевич вновь почувствовал легкое сожаление о том, что их встреча так быстро подошла к завершению.

Когда они с наставником уже возвращались обратно, царевич спросил:

– Правда, дочь правителя – хорошая девушка?

– Да, она красива, у нее прекрасный голос и манеры, – кивнул Бодешмун.

Массинисса напрягся. Он хорошо знал, что, если прежде чем хвалить кого-либо, его наставник произносит фразу «Да», то последующие за этим хорошие слова будут обесценены аргументами против этого человека. Как же ему хотелось, чтобы в этот раз было по-другому.

Однако Бодешмун был верен себе:

– Но она дочь своего отца, и если ты себе что-либо намечтал о ней, то лучше сразу забудь про это, потому что сегодняшний мятеж всегда будет стоять между вами. Пойми, ты для нее сейчас – лишь возможность повлиять на царя и улучшить положение ее опальной семьи, не более того. А ты, очаровавшись ее прелестью, воспринимаешь Фию как «хорошую девушку» и неосознанно приписываешь ей лучшие качества, которыми она может не обладать. Она, случаем, не говорила с тобой о женитьбе?

– Откуда ты знаешь? Ты следил за нами все это время?

– К сожалению, нет.

– Вообще-то мне еще рано думать о девушках, не говоря уж о женитьбе, – постарался увести разговор в сторону Массинисса. Ему не хотелось слушать неприятные вещи о девушке, которая ему так понравилась. Он даже немного обиделся на учителя, думая, что тот просто не успел узнать Фию с хорошей стороны.

– Это ты вовремя вспомнил, – усмехнулся Бодешмун. – Запомни мои слова на будущее, царевич: дочери предателей не могут быть верными женами. Их отцы всегда будут стоять между вами, и счастья такая женитьба не принесет.

Они какое-то время шли молча, затем Массинисса спросил наставника:

– А куда ты пропал из дома Батия?

– Царь узнал, что чамугади как-то раскрыли его соглядатая и могли под благовидным предлогом убить его, когда мы уйдем. Твой отец велел позаботиться о его спасении, что я и сделал.

– Но ведь здесь остается править Батий, которому отец доверяет, и с ним пятьсот наших воинов. Почему они не защитят этого человека?

– Лазутчиков не любят нигде, и Батию тоже ни к чему, чтобы в Чамугади был человек, который будет сообщать царю о событиях, которые правитель захочет скрыть. Ты же сам видел, что это за человек. Не знаю, почему царь так доверяет этому скользкому типу.

Когда на рассвете царская сотня выехала из Чамугади, царь был угрюм. Ни обильный вечерний ужин, ни ласки бывших наложниц Абдосира, которых ему любезно предоставил новый правитель города, не скрасили разочарование от произошедшего бунта, пусть и неудавшегося.

Массинисса знал это состояние отца и постарался до поры до времени не попадаться ему на глаза. Он быстро перестроился в хвост колонны и теперь двигался неподалеку от мятежного семейства. Иногда царевич ловил брошенные украдкой неприязненные взгляды Оксинты, и это его слегка тревожило. Было что-то такое во взгляде этого мрачного смуглого парня, что заставляло царевича опасаться, даже несмотря на то, что он был без оружия, а у Массиниссы – и дротики, и меч, и кинжал, да еще в придачу и праща со свинцовыми пулями. Правда, праща эта была еще детская, со времен, когда он еще мальчишкой осваивал стрелковое дело. Однако с его умением даже таким оружием можно было если не убить, то покалечить человека. Ну и самое главное – рядом с ним возвышался Бодешмун, с которым ему было ничего не страшно.

Телохранитель, в отличие от царевича, был очень мрачный, весь в расстроенных чувствах. С одной стороны, он сегодня даже радовался, что удалился от недовольного царя, – мало ли? А вот с другой стороны, его печалило небольшое ночное происшествие.

Среди ночи его разбудил царский телохранитель и сказал, что Гайя требует его к себе. Массиниссу в отведенных ему покоях охранял караул из надежной первой десятки, и Бодешмун безбоязненно пошел за Харемоном, предупредив воинов у дверей спальни царевича, что он уходит, и велев тщательней беречь сон царского сына.

В покоях правителя они застали следующую картину: голый царь возлежал на широком ложе с весьма расстроенным видом. Возле него расположились три обнаженные девицы – две смуглые ливийки и черная нубийка, – ласкавшие Гайю и изо всех сил старавшиеся привести его в «боевое» состояние. Однако то ли государь перенервничал, то ли годы брали свое, но его «оружие» в этот раз подвело.

О царском позоре не должен был знать никто, поскольку подданные могли посчитать это первым признаком его ослабления, начать высмеивать и так далее… Особенно важно было не допустить утечки такой информации в городе, в котором только что подавили попытку мятежа. Телохранители царя были верными ему и очень молчаливыми. Впрочем, они знали о Гайе и не такое. А вот насчет девок, что были с ним… Можно было не сомневаться, что они рано или поздно проболтаются о произошедшем, как их ни пугай и сколько им ни заплати.

Наложницы даже не повернулись на скрип открываемой двери, с удвоенной энергией продолжая свои тщетные попытки. Перепуганные девицы, видимо, догадались, что пришли по их души.

Расстроенный царь, увидев своих верных людей, раздраженно махнул им рукой. Харемон с Бодешмуном быстро и ловко связали оцепеневших от испуга красоток и запихали в их рты кляпы, чтобы те не кричали. Царский телохранитель подхватил обеих ливиек, а его товарищу досталась нубийка. Девушек вытащили во двор, уложили на коней и вывезли за город в заросли росшего неподалеку кустарника.

Здесь Харемон со словами: «Чего добру пропадать?» – изнасиловал одну из несчастных. Насытившись, он свернул обеим ливийкам шеи. Правда, сделал это немного неловко, отчего жертвы умерли не сразу, смертельно испугав хрипом и стонами последнюю оставшуюся живой наложницу.

Затем он спросил немного замешкавшегося Бодешмуна, который все никак не решался убить нубийку:

– А ты будешь?..

Тот смотрел в большие перепуганные черные глаза и невольно вспоминал свою любимицу Зиту. Желания не было, и единственное, что Бодешмун мог сделать для своей жертвы, – это убить ее быстро, так что она ничего не успела почувствовать.

Когда они с Харемоном отъезжали, услышали в кустарнике звериное рычание – хищные обитатели степей позаботились о телах несчастных.

Возвращаясь в город, Бодешмун заметил, что в тюрьме, в которой под охраной находилось семейство Абдосира, в одном из окон мелькнула тень. «Не спят, предатели, – раздраженно подумал тогда телохранитель Массиниссы. – И зачем только царь даровал им жизнь?» Присматриваться и выяснять, кто стал свидетелем их ночной поездки, времени не было. Да и чего было опасаться телохранителям царя и царевича?

Когда они вернулись и зашли к царю доложить об исполнении его приказа, тот мрачно расхаживал по спальне с серебряным кубком, из которого потягивал вино. На столике у спального ложа стояли еще два таких же фиала и кувшин, а рядом лежала пара серебряных браслетов изящной работы.

– Спасибо, – не дожидаясь их слов, сказал царь. – Браслеты ваши. Давайте выпьем за то, чтобы эта тайна умерла вместе с этими неумелыми девками!

Телохранители напряженно переглянулись: им обоим вдруг пришла в голову мысль, что Гайя может и их отправить вслед за наложницами. Немощь царя – серьезный повод расправиться с теми, кто стал ее свидетелем, какими бы верными они ни были. Бодешмун с Харемоном слишком давно служили при дворе и хорошо знали, что порой избавлялись от самых преданных людей, если от них могла быть какая-либо угроза.

Однако, с другой стороны, зачем тогда царю их одаривать? Чтобы отвлечь внимание? Впрочем, особого выбора у воинов – пить или не пить – не было. Если бы царь им не верил и захотел от них избавиться, он мог запросто сделать это хоть сейчас, хоть в любой другой подходящий момент.

Бодешмун первым решительно взял кубок:

– Благодарю тебя, щедрый царь!

Его примеру поспешил последовать и Харемон. Три кубка стукнулись, объединяя мужчин еще одной кровавой тайной.

– Отдыхайте, воины, – добрым голосом сказал своим самым верным людям Гайя, поставив кубок на столик и приобнимая их за плечи. – Завтра у нас с вами большой переход.

Облегченно вздохнув, телохранители разошлись по своим комнатам.

Спал Бодешмун в эту ночь плохо, ворочался с боку на бок и тяжело вздыхал: черные глаза молоденькой нубийки, умолявшие о пощаде, снились ему до самого утра. Так что хорошо, что сегодня он, невыспавшийся, ехал подальше от царя и мог себе позволить слегка подремать на коне.

Вот только беспокоил его ехавший неподалеку Оксинта: было такое чувство, что он что-то задумал. Конечно, у этого парня не было никакого оружия, но он явно был опытным воином и мог выхватить у зазевавшихся молодых охранников меч или кинжал. Оксинта был бойцом с открытым характером, а потому скрывать свою решимость и ненависть не умел.

«Вон и Массинисса занервничал, – подумал Бодешмун, заметив встревоженное состояние ученика, и мысленно похвалил его: – Молодец царевич! Несмотря на то, что у него еще нет никакого боевого опыта, он уже чувствует опасность, исходящую от врага. Хорошим царем Массилии он станет со временем! И полководец из него получится отменный!»

Однако сейчас следовало предпринять меры предосторожности.

Телохранитель подъехал к Фие, которая вместе с остальными женщинами семейства следовала с Абдосиром и Оксинтой к месту ссылки. Бодешмун заметил, с какой заботой и любовью относился к сестре брат: старался уберечь от попыток молодых воинов младшей десятки с нею познакомиться, помогал взобраться на коня и сойти с него, первой приносил ей пищу и подавал воду.

Старый воин провел рукой по волосам Фии и нарочито громким голосом, чтобы слышали все, поинтересовался:

– Скажи, красавица, а твой брат – хороший воин?

– Он лучший в Чамугади, – отстраняясь от его руки, гордо ответила та.

Бодешмун уважительно покачал головой:

– Ну, я, конечно, не так хорош… Но знаешь что? Если твой братец только попытается сделать что-то нехорошее – напасть на кого-то или сбежать, – сильная рука воина мгновенно ухватила тонкую девичью шею, – я убью вначале тебя, а после – ваших родителей. И, поверь мне, сделаю это быстро, хоть я и не лучший воин в Чамугади. Ты мне веришь?

– Да-а… – прохрипела Фия, пытаясь своими слабыми пальчиками разжать железную хватку телохранителя царевича.

Брат ее дернулся было на помощь девушке, но встрепенувшиеся от происходящего конвоиры успели его удержать.

Бодешмун посмотрел на рвущегося к нему Оксинту и, спокойно выдержав его полный горящей ненависти взгляд, сказал:

– Пообещай-ка мне, братец, не безобразничать в походе, иначе я тоже начну вести себя очень плохо. Например, отдам твою сестричку этим молодцам. Они еще не женаты, а кто-то из них еще и не знал женщины. Ты представляешь, каково придется твоей Фие, когда они до нее доберутся?

– Лучше убей меня! – крикнул Оксинта, вырываясь из рук воинов молодой десятки.

– Да я бы с радостью, – мечтательно проговорил телохранитель. – Страсть как не люблю предателей. Но у царя на тебя какие-то другие планы, велено тебя пока не трогать. А я привык слушаться своего повелителя, в отличие от тебя, мятежник! Только вот про Фию никаких распоряжений не поступало, а потому…

И, видя, что разъяренный мулат не успокаивается, Бодешмун еще сильнее стиснул пальцы, отчего задыхающаяся девушка стала терять сознание.

– Оксинта!!! – требовательно и испуганно закричали в один голос бывший правитель Чамугади и его жена.

Мулат был вне себя от злости, снова рванулся из крепких рук воинов, но тщетно. Тогда он покорно опустил голову, чуть слышно ругаясь.

Массинисса немного растерялся от происходящего, впервые видя, каким жестоким и страшным может быть его добрый наставник. Одновременно царевич понял, что Оксинта попал в очень непростую ситуацию: унижаться сын бывшего правителя явно не привык, но и сестру ему было очень жаль. В душе у мулата кипели противоречивые чувства – гордость и страх за Фию, ненависть и отчаяние от собственного бессилия.

Тогда Массинисса решил вмешаться. Подъехав к наставнику поближе, он положил ему руку на плечо:

– Бодешмун, я думаю, ее брат все понял и впредь будет вести себя как следует. Отпусти бедную девушку! С нее достаточно.

Наставник покосился на Оксинту, который больше не поднимал голову и не сверлил его ненавидящим взглядом. Бодешмун разжал пальцы. Девушка, почти без чувств, едва не свалилась с лошади, но царевич подхватил ее и бережно передал подоспевшим родителям.

Наставник при этом веско произнес:

– Вот и договорились, Оксинта. А за это я обещаю тебе, что твоя семья доберется до Ламбаэсси в целости и сохранности.

После этого он как ни в чем не бывало наклонился к Массиниссе и тихонько, по-заговорщицки, ему прошептал: – Молодец, царевич! Ты вовремя вмешался. Думаю, он это оценит…

– Кто – «он»? – не понял Массинисса.

Бодешмун кивнул на мулата:

– Оксинта, сын бывшего правителя. Хороший парень – смелый и верный. Если тебе удастся с ним подружиться, он будет тебе самый лучший друг.

Массинисса усмехнулся:

– Ну, подружиться мне с ним теперь – пара пустяков, учитывая, что мой телохранитель и наставник едва не придушил его сестру, а мой отец лишил его семью положения и имущества. Трудно придумать более подходящий повод для дружбы.

Бодешмун одобрительно похлопал его по плечу:

– А ты растешь, сынок, и уже изысканно шутишь. Но тебе в будущем предстоит заниматься и серьезными делами, особенно когда ты займешь место отца. Возможно, придется вступать в союз со злейшим врагом, делая его при этом другом. И, поверь, Оксинта для тебя сейчас – хорошая возможность в этом потренироваться.

Массинисса призадумался над его словами, поглядывая на мулата, которого отпустили и который ехал теперь рядом с тихо плачущей от боли и унижения сестрой, стараясь ее успокоить. Девушка старалась не смотреть в сторону царевича, явно боясь встретиться взглядом с Бодешмуном, который ехал рядом с ним.

Когда Фия немного пришла в себя, она замотала шею шарфом, одолженным ей матерью, чтобы скрыть синяки, и, обняв брата, что-то ему прошептала. Он немного отстал от нее, оставшись с родителями, а девушка нерешительно приблизилась к Массиниссе. Опасливо покосившись на Бодешмуна, разговора долго не начинала, демонстрируя явное нежелание говорить при нем.

Телохранитель царевича, заметив это, отъехал чуть дальше. Вдруг, заметив, что выехавший из строя командир сотни смотрит в их сторону, он шлепнул коня и поскакал к нему, в начало колонны.

Девушка сразу поравнялась с Массиниссой.

– Благодарю тебя за помощь, царевич! Хорошо, что этот страшный человек тебя слушается.

– Он вовсе не страшный, – возразил Массинисса. – Добрее его нет во всей царской сотне!

Фия потрогала шарф, скрывавший синяки на шее, и с легкой улыбкой проговорила:

– Возможно… Значит, мне сегодня просто не повезло. Но я хочу поговорить о другом, царевич. Ты выручил нас сегодня, и я хочу отплатить добром. Постарайся убедить царя, что Батий не самый лучший вариант правителя Чамугади. Именно он больше всех выступал за переход к массесилам. Именно Батий ездил договариваться об этом к их царю Сифаксу. Он очень хитрый и коварный человек. Пока в городе будут находиться ваши воины, он затаится, но рано или поздно они уйдут, и тогда Батий тайно продолжит делать то, что мой отец хотел совершить открыто. Поверь мне!

Глядя в эти очаровательные большие глаза, царевич был готов поверить во что угодно. Но предостережения Бодешмуна, всплывшие в его памяти, разрушили магию слов красавицы. Массинисса искоса поглядел в сторону ее семьи и увидел, что все они – и родители, и брат девушки – с напряжением поглядывают в их сторону.

– Тебя снова прислала ко мне твоя мама? Или на этот раз отец? – с улыбкой поинтересовался он.

На глазах у красавицы даже выступили слезы обиды.

– А ты можешь быть очень жестоким, царевич! Впрочем, чему удивляться, если у тебя такой «добрый» наставник?

Она повернула коня и вернулась к семье.

Массинисса в душе стал ругать себя за то, что своими неловкими словами расстроил такое приятное общение. Ему не хватало опыта в обращении с девушками. Внимание Фии, конечно, льстило, но немного напрягало то, что она каждый раз старалась говорить с ним о каких-то делах. Массиниссе очень не хотелось стать игрушкой в руках этой красавицы и идти у нее на поводу.

«Ну а вдруг она и вправду хотела помочь из благодарности за спасение? – стал подгрызать царевича червячок сомнения. – Ну не может же такая красавица был хладнокровной обманщицей?»

Массинисса искоса посмотрел на Фию, которая, казалось, теперь и не смотрела в его сторону. Однако при этом она очень грациозно держалась на коне, периодически поправляла свои пышные волосы изящным движением красивой руки, а подол ее туники чуть задрался, открывая красивые ноги девушки почти до колен.

Царевичу очень захотелось подъехать к ней и вновь затеять дружеский разговор, но его остановил неприязненный взгляд Оксинты. Не то чтобы Массиниссу это напугало, но ругаться с Оксинтой при его сестре не лучший способ вернуть внимание девушки.

В расстроенных чувствах царевич ехал один, мучительно думая, как исправить ситуацию.

Бодешмун приблизился к царю и склонил голову.

– Как там это змеиное семейство? – поинтересовался Гайя.

– Вряд ли раскаиваются в содеянном, – усмехнулся Бодешмун. – Скорее сожалеют о не сделанном. Царевичу очень понравилась дочь правителя. Мать Фии, заметив это, старается подослать девушку к Массиниссе и подбрасывает через нее разные идеи.

– Что сын?..

– Массинисса – молодец! Ему, конечно, льстит внимание этой красотки, но парень соображает, что интересует ее лишь как царевич, а не как привлекательный молодой человек.

– Молодец! – улыбнулся царь. – Чем раньше он поймет, какая опасность может грозить со стороны женщин, тем лучше.

Вспомнив Аришат, Гайя помрачнел. Насколько ему нравилась когда-то эта веселая, разбитная и ласковая наложница, настолько сейчас он ненавидел ее и готов был убить своими руками.

– И ты молодец! – похвалил Бодешмуна Гайя. – Я видел, какое представление ты устроил, чтобы Массинисса вмешался и хорошо выглядел в глазах Оксинты. Как думаешь, он оценил поступок царевича?

– В глубине души наверняка. Но Оксинта слишком долго был нашим скрытым врагом, чтобы быстро изменить свои взгляды.

– И как ты его оцениваешь? Он подойдет для того, что мы с тобой задумали?

– Подойдет, царь! Именно такой человек понадобится Массиниссе.

Царь остановил коня, Бодешмун встал с ним рядом, и они дождались, пока вся сотня проследовала мимо них, включая конвоируемое семейство бывшего правителя Чамугади. Гайя внимательно посмотрел на Оксинту, тот спокойно выдержал взгляд царя и отвел глаза, лишь когда проехал вперед.

– Да, он не гиена, он гепард! А гепард может стать хорошим другом моему львенку, – задумчиво проговорил царь.

Бодешмун согласно кивнул.

Царь и телохранитель царевича поторопили своих коней и вскоре вернулись в голову колонны.