Утро выдалось хмурым, безрадостным. Моросил холодный дождь, делая осклизлым всё, на что он попадал. Тучи лежали прямо на крышах домов. Чёрные, тяжёлые, недобрые. Из-за них казалось, что сейчас ещё ночь. Я стоял у окна. Ждал, когда придёт время… Окаменел, превратился в ящерицу, в истукана. А в голове кружилось одно и то же:

Почему все не так? Вроде всё как всегда:

То же небо опять голубое,

Тот же лес, тот же воздух и та же вода…

Только он не вернулся из боя…

— Ладно… — вслух произнёс я. — Доброе утро.

Я взял телефон и набрал номер Соломки, не ожидая, что дозвонюсь, практически по инерции. Палец уже привычно потянулся к красной кнопке, но неожиданно в трубке раздались гудки. Один, второй, третий… Его телефон был включён. Это ещё ни о чём не говорило, но… Гудки внезапно оборвались и раздался шорох. Кто-то ответил на звонок и теперь молчал, ждал.

— Леонид э-э-э… Андреевич… — произнёс я. — Алло. Это вам из собеса звонят… Алло!

Никто не отвечал.

— Леонид Андреевич! Вы слышите меня?

На том конце отключились, и я позвонил Чердынцеву.

— Александр Николаевич, доброе утро. Я сейчас дозвонился до Соломки.

— И где он? — сонным голосом спросил майор.

— Не знаю, хочу вас попросить пробить через мобильного оператора.

Я рассказал про свой звонок.

— С ума что ли сошёл, Сергей? Как ты себе это представляешь?

— У вас друзей в самых различных органах хоть пруд пруди. Петя тот же, например. Я вам сейчас номер скину. Узнайте, пожалуйста геопозицию.

— Знаешь, Краснов, я уже очень хочу расторгнуть наше с тобой соглашение.

— Не расторгните, Александр Николаевич. Вам Садык не разрешит.

— Так! Разговорчики!

— Поищете?

— Посмотрим, что можно сделать. Только ты же понимаешь, если его хотели убрать, оставлять так долго в живых не стали бы. Он может пригодиться только в качестве трупа или пропавшего без вести. Больше никак.

— Посмотрим.

— Ладно. Посмотрим.

Он отключился. Я сделал зарядку, принял контрастный душ и приготовил завтрак. День предстояло прожить в обычном режиме. И на тренировку надо было сгонять, чтобы не нарываться. В общем, всё как всегда — тот же лес, тот же воздух и та же вода…

Настя проспала и пришла позже. Так что на урок к Альфе мы опоздали. В смысле, я опоздал, но Алёна меня не пожурила. В глазах её в последнее время поселилась внутренняя радость и мудрость. Будто проклюнувшаяся и проросшая внутри неё жизнь наделила её великими знаниями, которых все окружающие были лишены.

— Проходи, Серёжа, садись.

Я уселся рядом с Грошевой. Она ссутулилась и сжалась, Алиса показала язык, Глитч подмигнул, Рожков со сломанной рукой полоснул взглядом, как бритвой.

— Тот же лес, тот же воздух и та же вода… — пробормотал я, и Аня заинтересованно глянула на меня из-под чёлки. Бросила свой обычный быстрый взгляд.

— Высоцкий с утра пораньше? — хмыкнула она. — Похоже на кризис среднего возраста.

Я усмехнулся.

— Мой биологический возраст тридцать шесть лет, что ж ты хочешь. Ой, нет… Шестьдесят пять. Шестьдесят шесть даже…

Она кивнула и уткнулась в хрестоматию.

— А где у нас… — пробежала взглядом по головам Альфа, — Шалаев? Где Матвей?

— Он к невесте в Москву уехал, — пренебрежительно ухмыльнулась Алиса.

— У Алисы тоже кризис, — вздохнула Грошева. — Но другого плана…

— Ты ей сочувствуешь? — удивился я.

Она пожала плечами. Надо же…

— Из тебя хороший психолог может получиться. Когда вырастешь.

— Я уже выросла, — прошептала она и отвернулась…

* * *

После школы я рванул домой, сварил пельменей и побежал проверять машину, которую должен был подготовить Матвеич. Это оказался опять старенький «ниссанчик» и, скорее всего, опять от Жучки. Я натянул перчатки, открыл дверь, уселся за руль и чиркнул проводами.

Стартер схватился сразу. Мотор пружинисто затарахтел. Бензина был полный бак. Отлично. Я отогнал машину подальше от этого места, поближе к дому. Заехал чужой двор запарковался подальше в тупике и оттуда двинул на тренировку.

Неожиданно выглянуло яркое солнце, тучи растащило, небо очистилось и засияло ослепительной лазурью. А температура резко упала, воздух сделался морозным, и вся вода, которая вытекла из чёрных свинцовых туч, начала вымерзать и превращаться в ледяные корки. В этом ничего особо хорошего не было, ехать будет скользко, но ничего прорвёмся.

Тренировка прошла в обычном ключе. Я старался особо не напрягаться, сказал Крабу, что потянул ногу, и он смотрел на мою слабую самоотдачу сквозь пальцы. После тренировки, как обычно, я забежал к Кукуше.

Кукуша сегодня был хмурый и сосредоточенный.

— Ты чего такой? — спросил я.

— Сегодня у дядьки твоего день рождения.

— Знаю, — ответил я. — Шестьдесят шесть.

— Шестьдесят шесть, — повторил Кукуша и качнул головой.

— Ну, вот и отметим трудовыми подвигами. Правильно?

Кукуша промолчал.

— Ну, а ты выпей за упокой души, раба Божьего Сергия.

— Выпью, — согласился он и посмотрел мне в глаза.

Он хотел что-то добавить, но не стал, нахмурился и отвернулся в сторону. Помолчал немножко. Налил стакан воды, выпил.

— Я эту дату всегда отмечаю, — сипло сказал он.

— Я тоже. Всегда раньше отмечал.

— Ну, давай племяш, успехов. Я в тебя верю.

— Благодарю за доверие, — подмигнул я.

— Иногда мне кажется, что Бешеный в тебя вселился. И тогда я верю, что ты не проиграешь. Что у тебя всё будет пучком.

— Всё будет пучком, Кукуша, — хлопнул я его по руке. — Тачку взял. Матвеич пока не подвёл.

— Ну, ты пиши, звони, если что, — сказал он. — Я буду на связи. Мы сегодня с Ларисой в театр, а потом в ресторацию.

— Отлично. В какой театр? Не в оперный случайно?

— Да, я чё-то даже не знаю. Лариса взяла билеты. Там, на месте разберёмся.

— Хорошо. Позвоню как раз в момент, когда Хэ-Зэ будет тянуть самую высокую ноту.

— Какой ещё Хэ-Зэ?

— Известно какой, из оперы Безе, — усмехнулся он.

Он выглядел немного нервозным, и я поторопился уйти, чтобы не перехватывать эту нервозность. Перед делом это было ни к чему. По пути домой я позвонил Сергееву.

— Сергей Сергеевич, ну что там со статьёй-то? Я смотрю, пока не вышла ещё.

— Будет-будет-будет, отстань, я заканчиваю. Полчаса ещё.

— Ну хорошо, я на вас надеюсь. А то как бы… дорога ложка к обеду.

— Не капай на мозги, — возмущённо воскликнул он и отрубился.

Творческая личность. У Соломки телефон был вырублен Чердынцев пока информацией не располагал, Сучкова тоже на связь не выходила. В общем, по всем фронтам возникло затишье и только на основном ТВД, проходящем через Зелёную поляну, предстояла серьёзная воинская операция.

ХХХ

Ровно в десять часов вечера я въехал в микрорайон «Зелёная поляна». Проехал по мёрзлому асфальту до конца улицы, свернул на заброшенную просёлочную дорожку и вернулся практически к началу, сделав большой крюк по чёрным полям.

Остановился за кустами, большой серой полосой отделявшей это место от дома Кати. Снял бейсболку с длинным козырьком, брослил на сиденье крупные, как в фильмах про мафию семидесятых, очки и оторвал с губы приклеенную полоску чёрной овчины.

Нужно было остаться неузнанным на снимках с камер, если такие вдруг появятся. Я вышел из машины снял куртку и остался в чёрном эластичном комбинезоне из материала, практически не отражающего свет. Проверил перчатки с нанесёнными на них отпечатками Перебитого носа и Золотухи, надел балаклаву, натянул рюкзак и выдвинулся на маршрут.

Я продрался сквозь ветки кустов и вышел к высокому глухому забору Катиного дома. Остановился, позвонил генсеку и дал команду отключать внутренний периметр.

— Погоди, — ответил Миша. — У меня тут всё уже на мази. Секунду… Готово. Можешь двигать.

— Сообщи, какая в доме обстановка.

— Всё тихо. Женщина в спальне на втором этаже. Похоже, крепко спит. Лежит поперёк кровати в одежде. В остальных комнатах пусто. Никого нет. Вокруг дома тоже никого.

— Хорошо. Будем на связи.

После этого я позвонил Перебитому носу.

— На месте?

— Да, шеф, — заржал он, — стоим под забором, ждём сигнала.

— Молодцы. Когда напишу «Пора», сразу иди в дом.

Я убрал телефон и осмотрелся. Несмотря на то, что здесь был мёртвый угол, я постарался пригнуться и проскочить полосу между кустарником и забором как можно более незаметно, как тень.

— Яко тать в нощи, — прошептал я и хмыкнул.

Так отмечать день рождения мне ещё не приходилось. Я подпрыгнул, уцепился за край забора, подтянулся и перекинул ноги. Спрыгивать не стал, опустился аккуратно, плавно. Подбежал к дому и… Твою мать! На окне, на той узкой форточке, из которой я выскальзывал в прошлый раз, стояла решётка. Новая и красивая. Я посвятил на неё фонариком. Вот же чуйка у этого Никитоса. Звериная!

Я покачал головой и легонько дёрнул решётку. Она послушно отделилась от окна. Похоже, ещё не была прикручена, просто привалена к стене. Это мы вовремя, усмехнулся я. Сейчас бы пришлось побегать. Я отодвинул решётку в сторону и толкнул створку. Она была, разумеется, закрыта. Я быстренько скинул рюкзак, зажал в зубах фонарик и вытащил две стамески.

Аккуратно вогнал одну из них между рамой и створкой, посветил фонариком, нашёл язычок, разглядел штырёк и вставил вторую стамеску над этим штырьком. С силой надавил вниз и отогнул язычок. Створка со стуком распахнулась. Я выключил фонарь и прислушался. Всё было тихо. Убрал стамески. Пролез в узкую прорезь окна. Опустил ноги на стиральную машинку. Затянул рюкзак и закрыл окно.

То, что снаружи подморозило, пошло на пользу. Грязь на кроссовки не налипла и следов на машинке не осталось. Практически не осталось. Пахнуло затхлой сыростью постирочной комнаты. Я вышел в узкий коридор, освещая дорогу фонариком, и прислушался. Наверху орал телевизор. С одной стороны это было неплохо, но с другой стороны можно было не услышать каких-нибудь важных звуков.

Я вошёл в винный погреб. Тут было прохладно. Свет я включать не стал. На камеру на всякий случай накинул подготовленный заранее чехольчик. Откатил в сторону холодильник, выкрутил отвёрткой винты из крышки вентиляции и снова увидел дверь сейфа, чуть утопленную в глубине ниши.

— Ну что же, — прошептал я. — Приступим помолясь.

Я задрал наверх балаклаву, припечатал к дверке отпечатки Перебитого носа, а к холодильнику — пальчики Золотухи. Взялся за кольцо циферблата и повернул его шесть раз по часовой стрелке. Разумеется, никаких щелчков, ничего подобного я не услышал. Выставил двойку…

Двадцать первое октября пятьдесят девятого. Ну, погнали. Теперь пять оборотов против часовой. Цифра «один». Четыре оборота по часовой. Цифра «один». Три оборота против и «ноль». Два по — «пятёрка». И последний оборот против часовой стрелки. Я выставил «девятку» и замер на несколько мгновений. А потом взялся за крестовину замка и повернул.

Вернее, попытался повернуть. Сейф всё ещё был закрыт. Твою мать! В голову ударило, и сердце заволновалось. Я помотал головой. Нет. Других вариантов в принципе быть не могло. Они не существовали. Здесь мог быть только день моего рождения. Это я понимал абсолютно точно.

Так, ладно. Кукуша говорил, что легко ошибиться. Надо выполнять операции очень внимательно. Попробуем ещё раз. Снова шесть раз направо. Двойка. Пять раз налево. Единица. Единица. Ноль. Пять. Девять. Твою мать! Я чувствовал, как по спине прокатилась капля пота. Сука, Никитос! Я достал из кармана салфетку и промокнул лицо, чтобы не оставить нигде ни капельки себя.

Нужно было успокоиться. Я потряс руками, расслабляя мышцы. Что-то я делал не так…

— Давай пройдём всё заново, — прошептал я. — Спокойненько. Без нервов…

Наверху заорала реклама, и я подскочил на месте. Ладно, ладно, ладно. Успокаиваемся. шесть оборотов направо. Ставим двойку. Я повторил все эти действия снова. Потом ещё один раз. Шифр был не тот.

Сука.

Хорошо… С первого раза не вышло. Не беда, лучше, чем я Никитоса не знал никто. Что ещё он использовал в качестве шифров? В принципе, в наше время шифры не так уж часто использовались, но… Точно! Я вспомнил! Номер табельного оружия. У него был ТВ-3606, 1976 года. Хорошо, попробуем его. Я снова сделал 6 оборотов направо и выставил тройку. Потом последовательно набрал 6, 0, 6, 7, 6. Результат был тем же.

Ах ты хитрожопая сука. Никитос, что ты сюда вбил⁈ Блин. Может, мой номер табельного? Мой. Он его знал так же хорошо, как и я его. Точно! Я даже вспомнил, как он его использовал на дипломате с кодовыми замками. У меня был РН-7265 1965 года. Я снова прокрутил 6 раз колесико направо. Вбил последовательно 7−2–6−5-6–5. Но сейф оставался холоден к моим попыткам и совершенно безучастен. Замок был закрыт.

Ну ладно… Что ещё он мог использовать, связанное со мной? Дата рождения… Номер табельного… Номер партбилет он, естественно, не знал. Номер паспорта? Это быть могло. Но вряд ли. Не элегантно. А Никитос всегда был пижоном. Так… Дата рождения… Нет… Дата свадьбы… Естественно, нет… Дата… Дата… Сука… Ах ты… Собака! Дата моей смерти! Пятнадцатое марта девяносто пятого года.

Я выставил последовательно номера. 1−5–0−3-9–5 и снова положил руку на крестообразную ручку.

— Ну, — прошептал я. — Ну, Никитос…

Сердце билось, молоточки стучали в ушах, а мышь носилась по колесу, время от времени цепляя меня своим железным когтем. Я силой повернул крестовину и… И…

И раздался щелчок, глубокий красивый железный щелчок. Я потянул ручку на себя и открыл толстую, тяжёлую дверь. Кажется, дата, которую выбрал в качестве кода, мой лучший друг, навсегда оказалась выжженной в его сердце, если оно у него, конечно, было.

У моих ног лежала его сокровищница. Секретный саркофаг для грязных, пропахших кровью тайн, шкаф для скелетов…

И на верхней полке я увидел тот самый пистолет. Именно его полтора месяца назад он протягивал мне, чтобы я выстрелил в Юлю. Это было на сто процентов точно. Я не сомневался. Такая сентиментальность хорошо отражала характер Никитоса. И да, это был тот самый инструмент, из которого он выпустил в меня пулю. Две пули…

Я взял его и почувствовал адский холод даже через перчатку. Это был особенный, потусторонний лёд, который начал тут же замораживать мою руку. Я сунул пистолет в карман и взял фотокарточку, на которой он лежал в сейфе.

Посветил фонариком. Я помнил этот снимок и этот день помнил, и радостное чувство. Тогда мы отмечали присвоение Никите капитана. Он звёздочку чуть не проглотил, когда пил водку. Помню, как хлопал его по спине. Помню, как мы смеялись и верили в будущее и в свою крепкую дружбу. Нахлынули тёплые чувства. Я вспомнил радость и счастье, которые мы испытывали в то время.

Это было в доме его тётки, в деревне неподалёку от Верхотомска. В Аникеевке. Я долго держал в руках фотографию. Мне захотелось взять её себе, но вряд ли бы она заинтересовала Перебитый нос или Золотуху. Поэтому пришлось её оставить. Я просто бросил её на каменный пол.

Времени оставалось мало. Нужно было действовать быстрее. На полке ниже лежали пачки рублей и пачки баксов. Отдельно рубли и отдельно баксы. Их было немало, но и не слишком много, для того чтобы оказаться накоплениями всей жизни. Так, запас на случай экстренной ситуации. Как сейчас. Я сгрёб деньги прямо в рюкзак и пошарил по полке. Там больше ничего не было.

Внизу находились пачки с патронами и тоненькая папочка с бумагами. А ещё металлический футляр. Я аккуратно снял с него крышку. Изнутри он был отделан бархатом, чёрным бархатом. И на этом бархате, в лучах света, бьющих из моего рта, как из рта магического чудовища, заблестели, ярко вспыхнули огнём волшебные камни.

Они были разной величины, я не разглядывал, но заметил несколько довольно крупных экземпляров. Футляр я тоже отправил в рюкзак и пошарил рукой внутри. Достал из глубины два паспорта. Один румынский, второй доминиканский. Я сделал несколько снимков и бросил паспорта на пол. Грабителей они вряд ли бы заинтересовали.

Больше в сейфе ничего не было, никаких бумаг, никаких акций, векселей или других документов. Ничего, твою мать. Я постучал, понажимал, подёргал. Никаких дополнительных механизмов или потайных дверок я не нашёл.

Вдруг завибрировал телефон. Я достал его. Ну, конечно, кто же ещё? Это был Перебитый нос. Идиот. Я сбросил вызов и тут же написал Мише:

«Всё тихо»?

«Да. Женщина в спальне. Посторонних нет».

«Вырубай внешний периметр»

«Готово».

Только после этого послал Перебитому носу:

«Пора»

Из рюкзака я вытащил тонкую спортивную сумку и брикет, в котором лежали буклеты Университета МВД, перемотанные скотчем. Положил брикет в сумку, сверху бросил несколько пачек рублей и несколько пачек долларов. Взял сумку и вышел из винного погреба в коридор. Сделал несколько шагов к лестнице и вдруг сквозь шумовую завесу телевизора мне показалось что открылась входная дверь…

Под ложечкой больно процарапала борозду обезумевшая мышь. Я остановился и прислушался.

— Катюха! — вдруг разнеслись по дому громкие раскаты. — Ты где⁈ Напилась, дрянь!

Это был Никитос. Голос у него был пьяным.

— Ты где, мать твою⁈ — крикнул он.

И я услышал его шаги. Они раздавались, как набатный колокол, как молот, бьющий по наковальне, сливаясь в едином диком звуке с молотками, орудующими в моих ушах. Волосы у меня на загривке стали дыбом, а мышь, злобная тревожная тварь, вонзила свой железный коготь прямо вглубь моего сердца.

— Знает он, кто его убил, сука! — прорычал Никитос и, оступившись, заматерился и загромыхал по лестнице. — Бля́дь! Я тебе расскажу, кто тебя убил! Я тебя поймаю, мелкая тварь, и разорву на куски. Только за то, что ты посмел своей паршивой рукой прикоснуться к памяти моего друга! Я сейчас возьму пистолет и ты, мразь, приобщишься…

Он, наконец, восстановил равновесие и снова побежал вниз пьяным неуверенным шагом.

— То, что пусто теперь, не про то разговор! — воскликнул он и вдруг запел. — Вдруг заметил я, нас было двое…

Он всегда любил Высоцкого и хорошо пел по пьяной лавочке. Проникновенно. Умел, гад, душу порвать… Умел…

Для меня будто ветром задуло костер

Когда он не вернулся из боя…

Нынче вырвалась, будто из плена, весна

По ошибке окликнул его я

Друг, оставь покурить! А в ответ — тишина…

Он вчера не вернулся из боя…