Вернувшись в мастерскую, Лаки застал Элоизу, безуспешно пытающуюся навести порядок среди чертежей. Она вздрагивала при каждом скрипе половиц, при каждом шорохе за окном, словно ожидая, что из каждой тени вот-вот протянется бледная, безликая рука. Он молча бросил на стол папку с жалобами, и тот глухой стук заставил ее вздрогнуть.

– Ну что? – спросила она, и в ее голосе слышалось напряжение всех прошедших часов, всех падений, всех разбитых горшков и зловещих карт. – Что сказал Бульский?

Лаки молча открыл папку и разложил перед ней листы. Десятки заявлений. «Пропали ключи, хотя я точно помню, что положил их в карман». «Сломался телефон без причины, просто лег на стол и умер». «Просыпаюсь ночью от чувства, что в комнате кто-то есть, а там никого, только холодно и… пусто». Все в одном и том же районе – вокруг старой скотобойни.

– Он подтвердил, – сказал Лаки, и его голос был плоским, как поверхность пруда перед бурей. – Она там. Не просто где-то в абстрактных «тенях». Она обосновалась там, в районе старой скотобойни. Создает вокруг себя зону тотального, выжженного невезения. Целый район, где удача – не просто редкий гость, а запрещенный иммигрант. – Он провел рукой по листам, ощущая под пальцами шершавую бумагу и холодок, исходящий от чужих несчастий. – Мелкие пакости, которые она нам устраивала – подворачивающиеся ноги, пропавшие носки, испорченный кофе – это просто разминка. Цветочки. Легкое покалывание, чтобы мы знали, что она наблюдает. А там, в эпицентре… там уже ягодки. Там реальность сама по себе становится враждебной.

Элоиза с ужасом, граничащим с отчаянием, смотрела на папку, словно та была заражена чумой.

– И… что мы будем делать? Сжечь ее логово? Вызвать экзорцистов?

Лаки медленно подошел к «Детерминатору». Устройство стояло молчаливое и загадочное, его латунные шестеренки и мерцающие кристаллы казались безжизненными, но Лаки чувствовал исходящую от него легкую вибрацию – сонный, но мощный пульс. Он положил на него ладонь, и сквозь перчатку почувствовал едва уловимое тепло. Внутри него боролись две силы. Леденящий страх, древний и инстинктивный, шептал ему бежать, спрятаться, забыть. Это была та самая часть души, что замирает при виде змеи или в полной темноте. Но поверх него, как масляная пленка на воде, растекалось другое чувство – лихорадочный, пьянящий азарт. Это был вызов. Самый большой вызов в его жизни. Не просто игра на деньги, а игра против самой концепции неудачи, против фундаментальной силы мироздания. И этот азарт был сильнее страха. Он всегда был сильнее.

– Мы сделаем то, что должен сделать любой уважающий себя игрок, когда его блефуют, пытаются запугать мелкими пакостями, – сказал он, и в его голосе зазвучала знакомая Элоизе сталь, та самая, что появлялась, когда ставки достигали пика. – Мы пойдем ва-банк. Мы вызовем ее на дуэль.

Элоиза замерла, ее глаза стали еще шире.

– Ты… ты с ума сошел? После всего, что она сделала с Арчи? После того, как она чуть не раздавила нас, как муравьев, даже не появившись вживую?

– Именно поэтому, – Лаки повернулся к ней, и его глаза горели тем самым огнем, который видели за карточным столом все, кто когда-либо проигрывал ему крупную сумму. – Она пытается нас запугать. Сломить. Сделать послушными. Потому что боится. Она почуяла в «Детерминаторе» не просто игрушку гения-одиночки, а реальную угрозу. Арчибальд был для нее ученым, дилетантом, пытающимся заключить сделку с дьяволом, следуя учебнику. А я… – он ткнул себя в грудь, и в его жесте была вся его сущность, – я профессионал. Я не буду пытаться понять ее природу, перехитрить ее в теории вероятностей или заключить сделку. Я сделаю то, что умею лучше всего. Я сыграю с ней. По-крупному. По-простому. В кости. В карты. Неважно. Главное – выманить ее на игровое поле.

– Но ставка… – прошептала Элоиза, и ее голос дрогнул. – В прошлый раз ставкой был Арчи. Его свобода, его разум… что она захочет на этот раз? Нашу жизнь? Наши души?

– Все, что угодно, – честно, без прикрас ответил Лаки. Он не стал лгать ей. Не в этот раз. – Мою душу. Мою удачу. Право дышать. Право помнить свое имя. Все, что имеет ценность в этом мире и за его пределами. Но у нас есть козырь. – Он указал на «Детерминатор». – Она хочет его. Чувствует его силу не как инструмент, а как родственную душу, как вызов своей власти. Мы можем предложить его в качестве ставки. Шанс заполучить устройство, которое позволит ей не просто влиять на мелкие неудачи в одном районе, а контролировать удачу в масштабах всего города. Может, даже больше. Такой шанс, такая игрушка для существа, пожирающего порядок, она не упустит. Она сочтет риск оправданным.

– И если ты проиграешь? Она получит эту силу! Она станет всемогущей! – в голосе Элоизы прозвучала настоящая паника.

– А если мы ничего не сделаем, она все равно продолжит свою игру, – парировал Лаки, его голос был спокоен, но в нем чувствовалась вся тяжесть принятого решения. – Просто по своим правилам, на своем поле. Медленно, но верно высасывая удачу из города, квартал за кварталом, жизнь за жизнью. Сейчас у нас есть шанс изменить эти правила. Пусть маленький, призрачный, безумный. Но шанс. Иногда это все, что у тебя есть. И иногда, – он горько усмехнулся, – этого бывает достаточно. Я всю жизнь ставил на шансы. И пока что выходил сухим из воды. Даже из самой мутной.

Он взял дневник Арчибальда и открыл его на странице с частотой 7.83 Гц. Цифры, написанные рукой ученого, казались ему теперь магическими рунами.

– Мы настроим «Детерминатор» на ее «сердцебиение». На тот фундаментальный ритм, что бьется в сердце планеты. Мы не будем кричать в темноту, как Арчибальд. Мы прошепчем ее истинное имя. Позовем ее. Не как жертвы, принесенные на алтарь, и не как завоеватели, несущие факел. А как равные игроки, пришедшие за карточный стол. Бросим вызов. И посмотрим, хватит ли у нее храбрости… или любопытства… его принять.

Элоиза смотрела на него, и постепенно животный страх в ее глазах начал сменяться странной, безумной решимостью. Решимостью, рожденной не из надежды, а из бездонного отчаяния и любви к брату.

– Хорошо, – тихо сказала она, и в ее голосе впервые за долгое время прозвучала твердость. – Что мне делать?

– Держать меня в поле зрения, – ухмыльнулся Лаки, и в его улыбке была не просто бравада – это был оскал старого волка, чувствующего запах самой большой добычи в своей жизни. В уголках его глаз собрались лучики морщин, хранящие память о тысячах проигранных и выигранных партий, а в глубине зрачков плясали чертики азарта, уже предвкушающие невиданную доселе игру. – И быть готовой в любой момент, абсолютно в любой, сделать то, что я скажу. Даже если это будет звучать настолько безумно, что у тебя возникнет непреодолимое желание проверить, не свихнулся ли я окончательно. Даже если я прикажу тебе вдруг начать распевать похабные частушки или отплясывать ирландскую джигу с таким видом, будто от этого зависит судьба вселенной. Потому что в этой игре, дорогая моя, все может быть оружием. Любое, самое нелепое отвлечение внимания, любая нелогичность – это может оказаться тем самым тузом в рукаве, который перевернет все. Мы будем играть не в ее игру, и не в игру Арчи. Мы будем играть в мою. А в моей игре главное – сделать так, чтобы противник никогда не знал, что у тебя на уме. Договорились?

– Договорились, – кивнула Элоиза, и ее кивок был похож на движение марионетки, которой дернули за нитку. Ее рука непроизвольно сжала угол стола так сильно, что костяшки пальцев побелели, будто она пыталась ухватиться за последний твердый островок в стремительно уплывающем из-под ног, превращающемся в зыбучий песок безумия, мире. В ее глазах читалась не просто решимость – это была отчаянная готовность прыгнуть в бездну, потому что отступать было уже некуда.

Лаки взял в руки «Детерминатор». Его пальцы, длинные и удивительно чуткие, привыкшие ощущать микронные неровности на игральных картах и едва заметный вес крапленой кости, легли на регуляторы. Холодный, отполированный до зеркального блеска металл почувствовал живое тепло его кожи, и устройство в ответ издало едва слышное, удовлетворенное жужжание, словно кот, которого погладили по шерстке. Он закрыл глаза на секунду, отрезав себя от визуального мира, и погрузился в звуковую палитру момента: подчеркнуто ровное гудение «Детерминатора», прерывистое дыхание Элоизы и бешеный, учащенный стук его собственного сердца, отдававшийся в ушах гулким эхом, как барабанная дробь перед казнью.

Страх и азарт сплелись в нем в единый, неразрывный клубок. Он боялся. Боялся так, как не боялся никогда – не смерти, нет. Смерть была понятна. Он боялся небытия, пустоты, той самой, что забрала Арчибальда. Боялся стать ничем, статистической погрешностью, стертой легким движением мысли. Но этот леденящий душу страх был оплетен, опутан лихорадочным, пьянящим, почти экстатическим азартом. Это был страх альпиниста, стоящего у подножия неприступной, мифической вершины, которую до него никто не покорял. Страх, который не парализует, а наоборот, заставляет каждую клетку тела петь от напряжения, обостряет все чувства до предела, превращая мир в калейдоскоп невероятно ярких и четких деталей. Этот страх был топливом. Он делал каждый миг острее бритвы, каждое ощущение – ярче вспышки магния, каждое биение сердца – громоподобным.

– Ну что ж, Тень, – прошептал он, и его шепот в тишине мастерской прозвучал громче любого крика. Он был похож на скрежет затачиваемого о точильный камень клинка – обещание остроты, точности и неизбежности удара. – Услышь нас. Проснись. Встряхнись. Игра начинается. И на этот раз, – его губы растянулись в предвкушающей улыбке, – мы будем играть моими костями. Не его формулами. Не его расчетами. Моими старыми, добрыми, потрепанными костями. Посмотрим, понравится ли тебе, о Великий Хаос, их вкус. Не обещаю, что они придутся тебе по вкусу. Возможно, ты подавишься.