На следующее утро Лаки проснулся не просто с тяжелой головой, а с ощущением, что мир вокруг него слегка перекосился, как плохо повешенная картина. Его любимые носки, которые он всегда оставлял аккуратно свернутыми у кровати – последний бастион порядка в его хаотичной жизни, – оказались в разных углах комнаты. Один болтался на торшере, второй притаился под стулом, словно совершив ночной побег. Кофеварка, обычно работавшая с тихим урчанием довольного механического зверька, на этот раз выдала вместо ароматного эспрессо мутную коричневую жидкость, пахшую жжеными надеждами и электрической тоской.

«Последствия вчерашнего», – мрачно подумал он, направляясь к мастерской. Но чем ближе он подходил, тем сильнее становилось ощущение, что что-то не так. Воздух на улице был густым, словно наполненным невидимой пылью, а тени в переулках казались неестественно длинными и цепкими, будто пытались ухватить его за пятки. Даже его желтые очки, обычно смягчавшие реальность, сегодня не справлялись. Мир за линзами казался зернистым, тревожным.

Элоиза уже ждала его у входа в гараж. Ее лицо было бледным, под глазами залегли темные тени.

– Лаки, что происходит? По дороге сюда я чуть не упала… три раза. На ровном месте! Я просто шла, и моя нога будто сама по себе подворачивалась. А потом на меня с крыши чуть не упал цветочный горшок. Чудом промахнулся. Он разбился в сантиметре от меня.

Лаки посмотрел на тротуар. Горшок лежал разбитый, земля разбросана, белые осколки глины сверкали на сером асфальте. Но дело было не в этом. Он снял желтые очки, протер их и снова надел. Нет, ему не показалось. Тень от разбитого горшка ложилась не так, как должна была. Она изгибалась под невозможным углом, словно ее отбрасывало нечто, не подчиняющееся законам физики и перспективы. Это была не просто тень. Это была насмешка.

– Это она, – тихо сказал он, и слова повисли в холодном воздухе тяжелыми облаками. – Тень. Первичный импульс. Она знает, что мы близки. И она… проверяет нас. Создает помехи. Мелкие, досадные, но очень показательные. Она демонстрирует свою власть над вероятностью. Горшки, спотыкания, пропавшие носки… Это не атака. Это предупреждение. Легкий шлепок по носу для слишком любопытного щенка.

Войдя в мастерскую, они обнаружили новый, леденящий душу сюрприз. «Детерминатор», накрытый тряпкой, стоял на своем месте. Но все инструменты на столе были перемешаны, будто невидимая рука провела по ним в приступе раздражения. Паяльник лежал в стороне, чертежи Арчибальда, аккуратно разложенные накануне, теперь валялись на полу веером. И в самом центре стола, поверх ткани, накрывавшей устройство, лежала карта. Не король треф. Двойка пик. Самая младшая, самая несчастливая карта в колоде, символ краха и дурных вестей. На ее рубашке была та самая крошечная, зловещая трещина, что и на карте Арчибальда.

– Она была здесь, – прошептала Элоиза, с ужасом глядя на карту, словно это был скорпион.

– Не физически, – поправил Лаки, поднимая карту. От нее веяло ледяным холодком, который проникал сквозь перчатки. Это был не холод температуры, а холод пустоты, небытия. – Но ее влияние… да. Она была здесь. Она оставила визитку. Самовлюбленная тварь, не лишенная чувства юмора. Двойка пик. Наш текущий рейтинг, по ее мнению.

– Что мы будем делать? – в голосе Элоизы слышались панические, срывающиеся нотки. Она смотрела на разбросанные чертежи, на зловещую карту, и ее вера в предприятие дала трещину.

– Мы сделаем то, что всегда делают, когда противник пытается вывести тебя из равновесия мелкими пакостями, – Лаки ухмыльнулся, хотя его глаза оставались серьезными, как у игрока, оценивающего слабую руку оппонента. – Мы сделаем вид, что не заметили. Или, по крайней мере, что нас это не волнует. И продолжим свою игру. Если она думает, что испорченный кофе и разбитый горшок заставят нас свернуть с пути, она сильно недооценивает мое упрямство и вашу любовь к брату.

Он подошел к «Детерминатору» и сдернул тряпку. Устройство стояло молчаливое, но в его тишине чувствовалась напряженность, как в тигле перед кипением.

– Она играет с вероятностью мелких неприятностей. Что ж, давайте посмотрим, сможет ли она совладать с чем-то более масштабным. Спросим у вселенной прямой вопрос.

Он взял в руки свою счастливую игральную кость. Простую, шестигранную, слоновую кость, потускневшую от времени и тысяч бросков.

– Я бросаю кость. Мы с Элоизой загадываем число. Если она выпадет, это знак, что мы на правильном пути, что наша удача сильнее ее вмешательства. Если нет… значит, Тень сильнее, и, возможно, нам стоит… пересмотреть стратегию.

– Это безумие! – воскликнула Элоиза. – Ты просто хочешь сыграть в кости! Решать нашу судьбу с помощью куска кости!

– Азарт – это всегда безумие, дорогая моя, – парировал Лаки, перекатывая кость в ладони, ощущая ее знакомый, успокаивающий вес. – В этом его прелесть. Это чистый вопрос, лишенный шелухи. И вселенная, или то, что за ней стоит, иногда любит отвечать на чистые вопросы. Итак, какое число?

– Четыре, – неуверенно, почти неслышно прошептала Элоиза.

Лаки встряхнул кость в кулаке, шепнул ей на ухо старую игровую мантру отца: «Не подведи, старушка», и бросил на стол. Кость закрутилась, подпрыгнула, затанцевала на деревянной поверхности…

И в этот миг погас свет. Не только в мастерской. За окном с воем пронесся внезапный шквальный ветер, застучав ставнями и поднимая с земли вихри из пыли и мусора. В мастерской воцарилась кромешная, густая тьма, нарушаемая лишь мерцанием экранов умершей электроники.

– Что произошло? – испуганно спросила Элоиза, ее голос дрожал в темноте. – Опять она?

Лаки не ответил. Он щелкнул своей зажигалкой. Пламя, ровное и уверенное, вспыхнуло, отбрасывая гигантские, пляшущие тени на стены. Свет осветил стол. Кость лежала неподвижно, показывая четкую, недвусмысленную шестерку.

– Не четыре, – разочарованно, с горькой обреченностью прошептала Элоиза.

– Неважно, – сказал Лаки, глядя на пляшущее пламя, в отблесках которого читалось нечто древнее и равнодушное. – Важно то, что она отреагировала. Она потратила энергию, устроила целое представление с затемнением и ураганом, чтобы помешать простому, глупому броску костей. Она не просто заметила нас. Она боится. Боится того, что мы можем сделать с этим устройством. Боится того, что мы можем найти ту самую частоту и вызвать ее на дуэль на своих условиях.

Он потушил зажигалку, и в наступившей темноте его голос прозвучал обреченно-торжествующе, словно доносясь из-под земли, где прячутся самые старые и самые упрямые надежды:

– Значит, мы на верном пути. Она не просто заметила нас – она тратит силы. Она пляшет вокруг нас с бубном, устраивает цирк с затемнениями и падающими горшками, лишь бы сбить с толку. Она пытается остановить нас, потому что мы представляем для нее угрозу. Настоящую. Не того масштаба, что был у Арчибальда – он хотел ее перехитрить, подчинить, впрячь в свою колесницу. А мы… мы просто хотим сыграть с ней в кости. И это ее пугает больше всего. Потому что против расчета она может выставить свой расчет. Против силы – свою силу. Но против простого, глупого, человеческого «а давайте попробуем» у нее нет защиты. А раз так, у нас нет выбора. Мы должны идти до конца. Потому что если она боится, значит, у нас есть шанс. Пусть призрачный. Пусть один из миллиона, из десяти миллионов. Но это шанс. А за шанс, как известно, я готов поставить все. Все, что у меня есть. Даже против ветра, который дует прямо из горла самой пустоты, того самого ветра, что задувает свечи реальности и заставляет законы физики нервно поеживаться.

Свет снова зажегся, как ни в чем не бывало, с тем щелкающим безразличием, с каким мир всегда возвращается к норме после маленьких апокалипсисов. Он вернул мастерской ее привычный, уютно-хаотичный вид: груды деталей, мерцающие лампочки, разбросанные чертежи. Но что-то в воздухе изменилось безвозвратно. Кость по-прежнему лежала шестеркой вверх, белая точка на темном дереве. Но теперь эта шестерка казалась им не проигрышем, а вызовом, брошенной перчаткой. Вызовом, который они были намерены принять, поднять и вложить в него всю свою волю, все свое отчаяние и всю свою веру в тот единственный шанс из миллиона. В воздухе все еще пахло озоном и грозой, но гроза эта была не на небе, а здесь, в этой комнате, запертая между четырьмя стенами, и ее раскаты, не слышные никому другому, отдавались в их ушах оглушительным гулом, предвещающим бой, ради которого они собрали это странное, жужжащее устройство и вступили в игру, ставкой в которой была сама ткань бытия.