– А ну стой! Кто таков? Не видишь, куда прёшь? Княжеские палаты перед тобой! – грубо окликнули Олега стражники, преграждая путь.

Их было пятеро, одетых в форменные кафтаны с серебряной вышивкой – стража Радограда.

Грубость не разгневала княжича. Его появления никто не ждал, а нынешние охранники, вероятно, не узнали бы его даже при дневном свете, не то что в ночной темноте. Он отсутствовал слишком долго. Чего гневаться? Они просто несли порученную им службу.

Олег решил сразу не представляться.

"А ну как сочтут самозванцем?"

Тогда, не ровен час, и в темницу упрячут. Пока разберутся – уже и утро настанет. Проводить ночь в холодной, сырой камере, понятное дело, не хотелось.

Такой исход был вполне вероятен. Все знали, что княжич воюет на северных границах, и никто не ждал его в столице. Поверить, что он один, без свиты, среди ночи объявился у порога жилища государя, мог лишь тот, кто знал его лично.

Олег на миг задумался, затем спокойно спросил:

– Захар, тиун княжеский, тут или отбыл куда?

Стражники недоумённо переглянулись. Кто этот незнакомец? Откуда знает управляющего? Неужто знаком с ним? Тиун хоть и не боярин, но фигура значимая. Как-никак, всё хозяйство на нём держится.

– А по что он тебе? С чем пришёл посреди ночи? – недоверчиво спросил один из охранников.

Олег молча развернулся, демонстрируя бирюзовый княжеский плащ.

– Зовите Захара, – коротко приказал он. – Скажите, важный гость прибыл.

Стражники не шелохнулись.

– Поверьте, если прямо сейчас никто его не позовёт – вскоре все вы пожалеете об этом.

Молодой охранник хотел что-то ответить, но запнулся. Он бросил быстрый взгляд на старшего. Тот, недолго раздумывая, кивнул. Юноша постучал в двери и вскоре створка приоткрылась, выпуская на улицу жёлтый свет, на миг разогнавший ночной мрак.

Олег молчал. Стража не сводила с него глаз. Они уже догадывались, что перед ними не простой путник. Голос, осанка, уверенная поза – всё выдавало в нём человека высокого положения. Но исключать злой умысел было нельзя. Как-никак, за их спинами было самое важное жилище во всём государстве.

Ждать пришлось долго.

Захар, мужчина седых лет, двигался медленно. Он был стар уже тогда, когда Олег ещё жил в Радограде. Княжич помнил звук его шаркающей походки, слышный издалека. Худой, почти лысый, в простой чёрной одежде, подпоясанный скромным кожаным ремнём, он до поздней ночи обходил палаты, следя за порядком.

Состояние стен и крыши, наполненность кладовых, работа слуг, чистота комнат – всё требовало внимания. И ничто не могло ускользнуть от его внимательных глаз.

«Дедуся Захар»…

Так его звал маленький Владимир. Наверное, и сам Олег когда-то тоже.

Не имея собственных детей, старик любил княжеских сыновей как родных. Он следил, чтобы у них всегда были игрушки, заказывал их у лучших столичных мастеров, распоряжался на кухне, чтобы мальчишкам приготовили что-нибудь вкусное. Он покрывал их проделки, спасал от гнева матери, властной княгини Рогнеды, делал всё, чтобы в доме царили мир и порядок.

Княжичи отвечали ему тем же. Уважали и ценили старика. Даже когда дети подросли, Захар всегда оставался рядом.

Хоть годы тяготили его, никто и не думал смещать тиуна с должности. Он был умён, проницателен, прекрасно знал двор и управлял хозяйством твёрдой, но незаметной рукой. Старый тиун занимал должность ещё со времён предыдущего князя, Игоря Изяславовича, деда Олега. Благодаря острому уму и проницательности, он оставался управляющим уже более шести десятков лет.

Дверь снова отворилась. Молодой стражник, придерживая створку, прижался к стене, пропуская идущего за ним человека.

Постепенно из проёма показалась седая, почти лысая голова. Затем узкие, опущенные плечи. И, наконец, вся скрючившаяся фигура.

Тиун Захар.

Медленно, держась за перила, старик спустился с крыльца. Затем, так же неспешно, шаркая, подошёл к Олегу, видимо, догадавшись, что именно этот человек его зовёт. Остановившись, внимательно, снизу вверх, он посмотрел в лицо гостя.

Олег тоже взглянул на старого знакомца. В блеклом свете луны можно было разглядеть – да, он постарел. Паутина морщин, и без того обильно покрывавшая лицо, стала ещё гуще. Олег ещё в детстве считал «дедусю» старым, но сейчас поймал себя на мысли, что Захар, пожалуй, самый древний из всех людей, кого ему доводилось встречать.

Несмотря на поздний час, на лице княжеского управляющего не было и следа сонливости. Его взгляд оставался цепким и колючим.

– Что, дедусь Захар, не узнал? – добродушно спросил Олег.

Тиун растерялся, но уже через мгновение его глаза расширились, а узкие губы приоткрылись в изумлении.

– Олег, княжич… Ты ли это? – голос его скрипнул, как старая дверь, распахнутая порывом ветра.

Он подался вперёд, вглядываясь в лицо гостя.

– Я, дедусь, я.

Захар сделал ещё несколько быстрых шагов и, подойдя, положил ладонь на грудь гостя, словно желая убедиться, что тот настоящий.

– Ты?.. Как?.. Когда?..

Глаза его наполнились влагой.

Княжич улыбнулся и аккуратно обнял старика.

– Сегодня прибыл по зову посадника, после захода солнца. Пойдём-ка лучше внутрь, время позднее.

Мужчина взял под локоть обескураженного тиуна, и вместе они направились ко входу в палаты. Стражники попытались было снова преградить путь, но Захар так яростно замахнулся на них высохшим кулаком, что те мигом отступили в сторону.

Олег помог старику подняться по ступеням. Тиун не переставал смотреть ему в лицо, будто не веря, что видит перед собой княжеского первенца.

– Но как же так? Мы не знали, не ждали! Один, без дружины. Ночью! Что ж это такое? Ни еды не приготовили, ни постели, – без остановки причитал он себе под нос.

Зайдя в горницу, Олег остановил Захара.

– Дедусь, матушка где? Дмитрий? Ярополк?

– Как где? – старик развёл руками. – Спят, конечно! Время-то какое? Ночь-полночь. Я-то нынче почти не смыкаю глаз, а они, дело молодое, умаялись за день. Пошлю-ка, разбужу их, но, боюсь, со сна не поверят.

– Не надо, дедусь. Завтра повидаемся, пусть себе спят. Ты вот что – к князю меня проведи. А пока я там буду – вели купель в покоях приготовить. Постель тоже. Туда и еды принесите. Хочу отца повидать, а потом спать завалюсь. Больно уж притомился с дороги.

– Добре, добре, ясное дело, – закивал Захар, затем обернулся и, скрипучим голосом, зычно окликнул в темноту:

– Иваська!

Из скрытого в тени проёма сбоку, будто из ниоткуда, вынырнул уже знакомый мальчонка-служка.

– Это, Иваська, княжич твой, – назидательно, оттопырив длинный и тонкий палец, произнёс старик. – В покои государя отведи его. Потом, бегом, не кухню!

Паренёк, помня недавнюю выволочку, тут же согнулся перед Олегом, опасаясь, что он расскажет строгому тиуну о допущенной им оплошности.

– Ступай, Олег, ступай. А я распоряжусь, пусть всё приготовят, – закивал Захар, а потом, помедлив, добавил с печалью в голосе:

– Только плох он, никого не узнаёт. Уже третий день маковой росинки во рту не держал. Высох весь, одни кости торчат. Стонет без конца… А запах какой…

Олег внимательно посмотрел на тиуна и кивнул:

– Захар, завтра с утра хочу посетить зикурию в Великом храме. Распорядись, чтобы в опочивальню принесли мой походный плащ и чистое одеяние. – Затем, повернувшись к Иваське, добавил: – Ну, веди.

Мальчонка засеменил к лестнице. Она была выше и круче, чем в тереме посадника. Резные перила седого дерева украшали бирюзовые узоры, напоминавшие бегущие воды Радони.

Олег вспомнил, как прежде отец встречал посольства на первом этаже. За коротким, но широким коридором находилась Престольная палата, где уже несколько веков возвышалась главная реликвия Радонии – Речной престол.

На нём восседали все правители княжества, начиная с Изяслава Завоевателя. Массивный каменный трон, выше человеческого роста, стоял на внушительных размеров постаменте. Чтобы взойти на него, требовалось преодолеть семь ступеней – по числу заветов заревитства, ибо власть княжеская есть продолжение власти Владыки на земле.

И сам престол, и ступени были высечены в глубокой древности из того же камня, что и сам Радоград. Говорили, что он не отделён от тверди острова, а является её продолжением, и княжеские палаты построены вокруг него. Сидящий на этом троне, сидел на всей породе, из которой состоял остров, а значит, безраздельно владел и землёй, и водами всей Радонии.

Искусный мастер украсил символ княжеской власти великолепной бирюзой, свезённой сюда со всех уголков государства. При ярком дневном свете, льющемся из узких высоких окон, камни испускали сияние – настолько густое, что казалось, будто и престол и его постамент вовсе не каменные, а сами воды Радони вздыбились и, застыв по воле древних правителей, обрели эту вечную форму.

В детстве Олег любил играть у его основания. Мальчишкой он воображал, что ступени – это речные пороги, несущие опасность путникам, пытающимся переправиться через Радонь. Часто он бывал здесь с отцом: князь Юрий своими руками вырезал для него кораблики из дерева, и они вместе сбрасывали их с этих «порогов».

Лёгкие ладьи скользили по гладким, вытертым за сотни лет каменным плитам, переворачивались и падали. Олег снова и снова поднимался наверх, чтобы пустить их в плавание.

И каждый раз, делая новый шаг вверх, повторял про себя священные заветы:

"Не убей безвинного. Не покушайся на княжескую власть. Не признавай иного бога, кроме Зарога…"

Уже тогда он знал – однажды ему придётся взойти по этим ступеням уже не ради игры.

Те времена остались далеко в прошлом. Отец одряхлел и, чтобы встретиться с ним, приходилось самому идти в княжеские покои

«Судя по словам Захара и Тимофея, он не только не может нынче спуститься в Престольную палату… он, наверно, уже давно не покидал своей постели», – мелькнула в голове мысль.

Двери в опочивальню государя были массивными, двухстворчатыми, со скруглённым верхом. Слева и справа висели гобелены – бирюзовые полотнища с вышитыми на них серебряными нитями летящими чайками, символом княжеской власти Радонии.

У входа стояли двое стражников. Красные, помятые лица говорили, что они давно и безуспешно борются со сном. Столь поздний визит явно оказался для них неожиданностью – они щурились, пытаясь разглядеть лицо ночного гостя.

Подойдя к дверям, Олег с Иваськой остановились. В повисшей тишине мужчина различил слабые, едва слышные стоны, доносившиеся из-за дубовых створок.

– Иваська, бес тебя побери, это ты? – наконец, узнав мальчонку, пробормотал один из стражников.

– Я. С княжичем Олегом, по поручению тиуна Захара, – пропищал тот в ответ.

– С кем, с кем? – не понял охранник.

– С княжичем твоим. Не слышишь, что говорят? Глухим в страже не место! – Олег устало потер виски. Его терпение было на исходе. – А ну в сторону!

Охранники переглянулись, спросонья не до конца осознавая, кто перед ними, но, испугавшись грозного тона, поспешно расступились.

Мужчина подошёл к дверям и резко распахнул их. Поток воздуха взволновал тяжёлые гобелены, те дрогнули, будто пробудившись от сна. Он шагнул внутрь, закрыв за собой створки.

Комната была просторной, но казалась пустой и безжизненной. Свет нескольких фитилей, дрожащих в настенных подсвечниках, не разгонял мрак, а лишь подчёркивал его. Тени растекались по углам, заполняя их густой чернотой. Здесь чувствовалось что-то погребальное, удушающее, словно сама смерть обитала в этих стенах.

В воздухе стоял сладковатый, тошнотворный дух – запах разлагающейся плоти.

Олег сглотнул.

Он не мог не догадаться, откуда исходит этот смрад.

Источник его лежал на постели у дальней стены, погребённый под ворохом медвежьих и волчьих шкур. Из-под них доносились глухие, жалобные стоны, которые, отражаясь от стен, таяли под сводчатым потолком.

Княжич застыл.

Он знал, кто находится под этой грудой меха. Знал, но не мог заставить себя поверить.

К горлу подкатил ком.

Олег сделал шаг вперёд. Затем ещё один. Взял со стола свечу, поднял её повыше, склонился над ложем, всматриваясь в лицо отца.

И невольно отшатнулся.

То, что лежало на кровати, уже не было князем Юрием.

Перед ним, утонув в подушках, замер истощённый, немощный человек, больше похожий на умирающего нищего, чем на повелителя Радонии.

Княжич помнил отца другим. Улыбчивым, с задорными морщинками у уголков голубых глаз. Он часто усмехался, покручивая пальцами густые русые усы. Князь был загорелым, крепким, живым. Именно таким Олег видел его в день своего отъезда.

Сейчас же кожа Юрия, налитая чем-то багровым, мешками свисала под выпученными, мутными, полуоткрытыми глазами. Лицо опухло, рот был разинут, из него, свистя, вырывались слабые стоны. У князя почти не осталось зубов. На губах запеклась тёмно-оранжевая пена, перемешанная с кровью.

Он был совершенно лыс.

На смятых подушках валялись клочья волос – словно их вырвали торопливой, беспощадной рукой и в спешке разбросали по кровати. Видимо, они выпадали так быстро, что слуги не успевали убирать их.

Только один знак говорил о том, что перед Олегом действительно его отец – длинный шрам, пересекающий лицо.

Олег знал эту отметину с детства.

Князь Юрий получил его в битве с ханатской ордой. Тогда князь был на волосок от смерти. Лишь его тви́лин, Станислав, вытащил государя с поля боя на своих плечах.

– Отец… – голос Олега дрогнул. Он опустился на одно колено, наклонился ближе. – Я тут. Я приехал.

Ответа не последовало. Только тихий, не прекращающийся ни на мгновение стон.

На глазах сына проступили слёзы.

Мужчина знал, что его отец никогда не был особенно крепким человеком. Но видеть его в таком беспомощном состоянии – это было выше всяких сил.

Олег любил его.

Юрий был добрым и заботливым. Будучи мальчишкой, княжич боготворил отца, старался всегда быть рядом. Сопровождал в делах, ловил каждое сказанное им слово.

Но уважал ли Олег его как правителя?

Этот вопрос был куда сложнее.

Князь Юрий Изяславович был незлопамятным и мягким человеком. Государство, которое он возглавлял, не испытывало перед ним ни трепета, ни почтения. В отличие от своего отца, Игоря, деда Олега, Юрий был податлив и управляем. Именно этим качествам он и был обязан презрению, с которым всю жизнь смотрел на него старший брат – каменецкий князь Роговолд, человек суровый и волевой.

Любое посольство, отправленное к Юрию, неизменно добивалось своего – и даже большего. Князь не умел отказывать, не хотел никого обижать, даже если ради этого приходилось нанести ущерб себе самому.

Сыновья не раз видели, как на пирах собственные бояре подливали простодушному отцу вина, а потом потешались над его несвязной речью. А кто поумнее да похитрее – выбивал у него новые привилегии. Олег, княжеский первенец, с самого детства чувствовавший на себе ответственность за государство всегда наблюдал за этими сценами с плохо скрываемым раздражением.

Юрий не прославился и на ратном поприще. Единственная битва, в которой он участвовал, закончилась трагедией. Когда ханатская орда вторглась в Радонию, князь с дружиной выступил против врага. В первой же атаке он получил серьёзное ранение и истёк бы кровью, если бы не твилин, ближайший телохранитель государя.

Летописцы воспевали радонского государя как героя, первым бросившегося в бой, словно неукротимый медведь. Но по двору распространились иные слухи. Говорили, что Юрий, известный своей неуклюжестью, попросту поскользнулся и, потеряв равновесие, вспорол себе живот своим же мечом. И, вдовесок, падая, паранил лицо. Многие винили его в разгроме, утверждая, что дружина, потеряв вожака, была обречена. Так за спиной его стали презрительно величать «поскользнувшийся князь». Но Юрий лишь улыбался.

«Безобидные шутки», – часто повторял он.

А вот Олег не смеялся. Он ненавидел.

Ненавидел каждого, кто не проявлял к его семье почтения. К семье, которую отец не мог защитить.

Неуважение, которым осыпали Юрия, распространялось на всех, кто был частью его рода.

Однажды князь привёл ко двору Рогнеду, дочь ярдумского посадника, назвал её своей женой и велел архиезисту соединить их узами брака перед взором Владыки. Знать, услышав об этом, окатила государя волной насмешек.

Ярдум считался захолустным городом. Затерянный в сердце Великого восточного леса, он не имел прямого доступа к Радони и не участвовал в речной торговле. Мать Олега называли «деревенской кобылой», которую князь, якобы, купил на посадском рынке. Она стала объектом язвительных острот даже несмотря на красоту, благородное воспитание и знатное происхождение.

Это Юрий позволял приближённым вести себя так. Он не гневался, считая подобные разговоры ничего не значащими шутками.

Но его первенец всё видел и злился. Слышал в коридорах обрывки насмешливых фраз и всё больше наполнялся ненавистью.

Он не мог понять – почему отец не поставит на место этих трусливых бояр, которые смеются у него за спиной? Почему не прикажет посадить их на кол, не сожжёт их дома, не избавится от всех этих змей, что жалят его руки, щедро рассыпающие привилегии?

С детства Олег ощущал унижение, в котором жила его семья, и поклялся, что никогда не позволит относиться к себе таким же образом.

Он знал каждого из своих предков на многие века назад. В отличие от этих безродных торгашей и ростовщиков, чья история была столь ничтожна, что имена их дедов давно канули в небытие.

Он всегда помнил, кто он – княжич, потомок древнего рода, ведущего начало от могучих северных завоевателей, а не какой-нибудь купец или жалкий ремесленник.

Помнил – и требовал к себе соответствующего отношения.

Даже Весемир, сильнейший воин из ныне живущих, одним видом способный обратить врагов в бегство, был отпрыском сапожника. Уже потому он не мог быть Олегу ровней.

Что уж говорить о всех этих малодушных боярах, чья картина мира строилась лишь на оценке толщины кошельков?

В последние годы Юрий всё больше терял власть над своей знатью и посадниками радонских городов. Теперь он управлял княжеством не сам, а через Первого наместника – Тимофея Игоревича. Умный, хитрый, он с каждым днём укреплял своё влияние, нашёптывая государю верные слова и решения. Все это знали. И если возникали какие-то дела, никто не шёл к Юрию Изяславовичу – все шли к Тимофею Игоревичу.

Тот, конечно, охотно помогал. И потому значение его фигуры неуклонно росло – оказанная им помощь не забывалась, и он всегда мог потребовать что-нибудь взамен.

Дошло до того, что, когда бандитская вольница полностью перекрыла торговлю по Радони, посадники Изборова и Змежда отказались прислать посадные дружины на помощь княжескому войску.

Каждый из них, конечно же, выслушал гонца. Каждый поклонился перед княжеской волей. Но ни один не смог выделить воинов – ведь они были "заняты делами более важными", чем судьба государства.

Олег знал правду. Им просто было плевать на приказы, отданные его отцом. Они уяснили, что Юрий не гневлив. Он обязательно спустит неповиновение с рук.

И князь, конечно, простил.

Простил – и отправил старшего сына в поход с войском, вдвое меньшим, чем оно могло бы быть.

Добейся тогда Юрий соблюдения закона – война давно закончилась бы, а многие из дружинников, которых Олег знал по именам, были бы живы.

Потому первенец Подскользнувшегося князя был горделив. Ведь его гордость была единственной, что ещё оставалась у их семьи. Другой у них не было.

Олег ценил верность, преданность и веру во Владыку, потому что ненавидел их отсутствие в лицемерных боярах, смеявшихся за спиной его отца.

Он знал, что однажды поставит всех их на место.

И вот, его время пришло.

Время, с которым он связывал все свои надежды и чаяния. Время, ради которого он без страха шёл в бой, завоёвывая не просто победу в сражении, а уважение и верность княжеской рати. Время, когда слабый, безвольный правитель уступит место ему – сильному, молодому, гордому. Решительному.

Уважал ли Олег отца как государя?

Нет.

Но он всё-таки был его сыном.

Не будь Юрий князем, а его дети – княжичами, всё могло бы сложиться иначе. Родись он рыбаком, его доброта и кроткий нрав сделали бы ему славу отличного соседа и надёжного товарища. Но он был государем.

В Радонии даже самый жестокий и кровавый тиран будет почитаем больше, чем слабый, но добрый правитель. Сила князя – это отражение силы его народа, и чем он несгибаемее и беспощаднее, тем больше подданные гордятся им, словно его твёрдость и бесчеловечность делают такими же непреклонными и их самих. А вот слабость государя – это слабость всех, кто под его рукой, и люди презирают её, как гнушаются собственной трусости и бессилия. Звериный оскал вызывает куда большее уважение и трепет, чем добродушная улыбка.

А Юрий был улыбчив.

Олег медленно опустился на стоящий рядом стул и вытер слёзы тыльной стороной ладони.

Тимофей Игоревич был прав. Очевидно, что князю осталось недолго.

– Отец, ты меня слышишь? – снова позвал сын, бережно тронув виднеющуюся из-под шкуры ладонь.

Она была горячей.

Олег был свидетелем множества смертей. Видел, как погибали его товарищи, как падали воины, сражённые стрелами и мечами. Смерть стала постоянной спутницей последних трёх лет. Он свыкся с ней, как привыкают к нелюбимой жене, с которой прожили бок о бок слишком долго.

Но всё же смотреть на угасающего отца было тяжело.

Мужчина снова встал. Взял со стола кувшин, налил воды в кубок. Осторожно склонившись, приподнял Юрия. Князь безвольно повис на руках сына.

"Какой он лёгкий!" – с ужасом подумал наследник.

И горячие слёзы снова потекли по его щекам, теряясь в коротко подстриженной бороде.

Олег поднёс кубок к губам несчастного и осторожно влил немного воды в приоткрытый рот. Юрий глотнул, не приходя в себя.

Ещё глоток.

Ещё.

Княжич медленно опустил его обратно на подушки и бережно укрыл.

Тыльной стороной ладони смахнул слёзы и, глубоко вдохнул, поставил кубок обратно на резную подставку.

– Прощай, отец, – прошептал он, задыхаясь от охвативших его чувств. – Прими тебя Зарог.

Глядеть на Юрия было невыносимо. Сын наклонился и осторожно поцеловал его горячий лоб.

Затем поднял взгляд. В дальнем конце покоев стоял стол, заваленный отцовскими вещами.

Олег шагнул ближе.

Среди хаоса разбросанных одежд что-то привлекло его внимание. Один-единственный предмет, выделявшийся среди вороха хлама.

На вид это был простой железный нож. Охотничий, таким обычно срезают шкуры с добычи. Рукоять – тёмная, вытертая, сделанная из чернодерева и покрытая лоскутами истлевшей кожи. На испещренном глубокими царапинами лезвии – древние руны. Что-то на северном наречии, норде. Смысл этих знаков давно был забыт.

"Железный Коготь."

Так называли его предки.

Олег с горечью сжал зубы. До чего опустилась княжеская власть, если один из её символов валяется в груде тряпья? Какое печальное зрелище!

С брезгливостью он отбросил одежды, лежащие без порядка и, подняв нож, смахнул с него пыль. Несколько секунд разглядывал, словно что-то решая. Затем молча засунул за пазуху.

Бросил последний взгляд на охваченного лихорадкой отца.

Резко развернулся и направился к выходу, на ходу вытирая глаза.

– Олег…

Он замер, услышав голос.

Обернулся.

"Неужели узнал?"

Сердце заколотилось, он почти бегом подскочил обратно к кровати.

– Отец, ты слышишь? Я здесь! Отец!

Но глаза князя оставались полузакрытыми.

По подбородку текла вылившаяся изо рта вода, впитываясь в ночную рубаху, оставляя на ткани тёмные пятна.

Олег заглянул в его лицо, надеясь, что тот пришёл в себя.

– Олег… Я сбросил кораблик… Теперь… Твоя очередь…

Юрий бредил.

Сын закрыл лицо ладонями, пряча под ними слёзы.