Благополучно вступив в новый год, я стал более и более входить в дух и смысл своих новых обязанностей. Чем менее был я приготовлен к епархиальным административно-судным делам, тем более требовалось с моей стороны прилежания и внимания к ним. Но благодаря руководству такого великого и мудрого архипастыря, каков был приснопамятный святитель Филарет, без особенного затруднения можно было изучать науку епархиального управления. По заведенному порядку, мы с преосвященным Леонидом обязаны были в каждую неделю два раза, во вторник и пятницу, к 5-ти часам пополудни являться с докладом на Троицкое подворье. Доклад происходил таким образом: читаем мы определение консистории‚ митрополит внимательно слушает. По окончании чтения, если решение консистории изложено ясно и основательно, владыка молча берет из чернильницы перо и подает его докладчику; это значит, что докладчик должен написать, где следует: «С мнением консистории согласен». После сего владыка тут же утверждает консисторское решение, и делу конец. Иногда же по прочтении консисторского постановления митрополит спрашивает докладчика: «Как вы думаете, правильно ли решено дело?» Если тот скажет: правильно, а митрополит найдет решение неправильным и тут же выскажет свой взгляд на дело, всегда, разумеется, правильный и основательный, докладчик обязан буквально запомнить слова митрополита и к следующему докладному дню должен изложить их с буквальною точностию или на консисторском деле, или на особом листе в виде своего личного мнения. Тогда владыка на журнале или протоколе консистории пишет: «С мнением преосвященного согласен» или: «Исполнить по мнению преосвященного»…

Кроме рассмотрения обычных консисторских дел, нам, викариям, приходилось исполнять немало особенных, экстраординарных поручений. Так, я представил 1-го января 1863 года по требованию преосвященного митрополита свое мнение по вопросу о конвиктах[129], или общежительных квартирах, учеников духовно-учебных заведений.

С новым званием и новым, более высоким положением в обществе расширялся более и более круг моих общественных отношений и образовались новые, более или менее интересные для меня знакомства. Но не прерывались мои сношения и с прежними друзьями и знакомыми; по-прежнему продолжались y меня с ними и личные свидания, и письменные сношения. Так, 1-го числа, в день нового года, писал мне, после личного со мною свидания среди рождественских праздников, ректор академии отец протоиерей А. В. Горский:

«Приношу вам усерднейшую благодарность за приют, покой и угощение, которыми я столько дней по любви вашей пользовался в обители вашей, и вместе приветствую вас с наступившим новолетием. Господь да дарует нам, по вашему предстательству святительскому, и в сей год видеть щедроты его, как и в предшествующие.

Отцов и братий своих нашел я в добром здоровье. И один из них, отец инспектор[130], если здоровье не попрепятствует, думает завтра y вас же искать приюта до пятницы.

Отец наместник[131], как слышно, получил разрешение от святителя вести воду из рва замонастырского трубами при посредстве машины на Красную башню[132] и оттуда в разлив на разные пункты в лавре. Надобно и нам отделить себе струю, чтобы более не завидовать счастию столичных жителей пить хорошую воду.

Простите, преосвященнейший владыко, благословите душевно вам преданного и всегда покорнейшего слугу вашего ректора A.В. Гopского.

1 января. Приятно поставить цифру нового года в первый раз, и притом в письме к вам».

С 11-го числа началась 1-я седмица Великого поста… В прежнее время, к повечериям, для чтения великого канона на этой седмице обыкновенно ездил каждый день в Чудов монастырь сам владыка-митрополит. Теперь, по немощи своих сил, он не мог уже этого делать и потому предоставил нам с преосвященным Леонидом заменять его. Мы условились ездить в Чудов монастырь поочередно.

2-гo марта получил я письмо от секретаря цензурного комитета, профессора Московской духовной академии П. C. Казанского. Вот что он писал мне:

«Чтобы поскорее доставить билет на выпуск вашего великолепного и столь замечательного издания, посылаю билет отдельно от подлинника, который перешло при случае; ибо тяжелая почта скорее недели при нынешних беспорядках едва ли доставила бы его. Искал вчера частного случая для пересылки билета, но не нашел».

Здесь идет речь о моем издании Палеографические снимки с греческих и славянских рукописей Московской Синодальной библиотеки VI–XVII в. (Москва, 1863).

Начав приготовление этого издания еще в 1858 году, в бытность мою на должности Синодального ризничего, я едва мог привести оное к окончанию в 1863 году, когда я был уже в сане епископа Можайского, викария Московской епархии. Снимки с рукописей в этом издании делал художник Шелковников; объяснение греческих словосокращений сделано, по моей просьбе, знакомым мне любителем греческой и славянской филологии A. М. Гезеном, русский текст к объяснению рукописей составлен мною самим, но латинский его перевод сделан мною с помощию других лиц, как то: профессора семинарии К.И. Невоструева, священника московской Пятницкой, в Охотном ряду, церкви магистра С. M. Поспелова[133] и профессора Московской духовной академии П. C. Казанского.

16-го числа писал я ректору Московской духовной академии А. B. Горскому:

«Ваше высокопреподобие, высокопочтеннейший отец ректор! Препровождаю к вам при сем сделанный для священной главы вашей кидар. Митра, на мой взгляд, очень хороша; особенное ее достоинство в том, что весьма легка, так что я позавидовал вам и думаю, что если понадобится мне когда-нибудь делать для себя митру, велю сделать непременно такую.

Вместе с сим имею честь представить вам два экземпляра моего палеографического издания; из них один – в папке для академической библиотеки, a другой благоволите принять от меня как дань моей сердечной признательности за ваше благосклонное участие в моем труде».

17-го числа писал мне ректор Московской академии протоиерей А.В. Горский:

«Приношу вам усерднейшую благодарность за великолепный дар, который и мне так же, как вам, будет заменять личное знакомство с драгоценным книгохранилищем после того, как и я должен от него перейти к делам другого рода.

Столь же глубоко чувствую благодарность и за хлопоты вашего преосвященства об устроении митры. Изящна, легка на голове и нетяжела для кармана: чего более требовать? Не знаю, чем бы она могла быть еще лучше, если бы и прибавили цены, по первоначальному предположению.

Вкус двух владык и вкус художника сделал из немногоценного – ценное, что ценится дороже серебра и золота.

К владыке представил я свои соображения о том, как академии участвовать вместе с вашим комитетом в рассмотрении нового проекта семинарии. Но не успел об одном распорядиться, как нагоняет другое дело, другое требование. Из Святейшего Синода прислано поручение заниматься пересмотром перевода Псалтири».

Комитет для рассмотрения нового проекта устава духовных семинарий, о котором упоминает отец Горский, в Москве составлен под моим председательством из следующих членов: ректора Московской семинарии архимандрита Игнатия[134], протоиереев И.Н. Рождественского[135], П.И. Капустина[136] и священников И.М. Богословского-Платонова[137], С.Н. Зернова[138] и H.Ф. Доброва[139].

Сначала мои почтенные сотрудники принялись за дело очень ревностно; в назначенные дни и часы собирались исправно, с вниманием рассматривали предложенный нам проект нового устройства духовных семинарий, составленный в Петербургском комитете под председательством преосвященного Димитрия[140], архиепископа Херсонского, при горячем участии состоявшего тогда при обер-прокуроре Святейшего Синода графе А.П. Толстом и чиновника T. И. Филиппова.

Немало y нас было при рассуждениях шума и споров; более всех горячился, но менее других делал дело, молодой и рьяный священник Добров; между тем доброму началу не вполне соответствовал дальнейший ход дела. Чем далее, более и более охладевала в моих сотрудниках ревность к делу: и реже стали ко мне, в Петровский монастырь, собираться для рассуждений, и кратковременнее становились эти собрания, и менее оживленными под конец были наши беседы. Дело тянулось более двух лет. Приступивши к делу в марте 1863 года, мы едва окончили оное осенью 1865-го. Между тем преосвященный митрополит неоднократно напоминал мне, как председателю комитета, об ускорении дела, гневался на медленность наших занятий, угрожал даже жалобою на нас Синоду.

Наконец так или иначе дело приведено было к концу. Плодом наших свышедвухлетних занятий был большой том in folio замечаний на устав семинарии. Письменный труд разделен был таким образом.

На 1-е отделение устава – «об управлении семинарии» – замечания или общие соображения излагал на бумаге протоиерей И.H. Рождественский. Когда эти соображения прочитал я владыке митрополиту, они ему так понравились, что он приказал напечатать их в журнале «Православное обозрение», где они и помещены за 1865-й год на с. 118–130, под заглавием «Исторические основания благоустроения епархиальных училищ».

На 2-е отделение – «о нравственном воспитании учащихся в семинарии» – замечания излагал священник (после протоиерей) С.И. Зернов.

На отделение 3-е – «об умственном образовании учащихся в семинарии» – писал замечания священник И.M. Богословский-Платонов.

На 4-е и последнее отделение – «об экономическом управлении» – излагал замечания протоиерей П.И. Капустин.

Вот какой отзыв о трудах нашего комитета сделал преосвященный митрополит в письме своем от 17-го сентября 1866 года к обер-прокурору Святейшего Синода графу Д.А. Толстому:

«Комитет сей произвел солидную работу, заключающую в себе довольно основательных соображений».

У меня до сих пор хранится список с замечаний Московского комитета на устав духовных семинарий.

В 1866 году напечатан был, с разрешения обер-прокурора Святейшего Синода, в Петербургской Синодальной типографии Свод мнений относительно устава духовных семинарий, проектированного комитетом 1860–62 гг., представленных преосвященными архиереями и временными комитетами, учрежденными при духовно-учебных заведениях, и выраженных в печати.

К удивленно, в этом своде мнений не встречается ни одного мнения ни Петербургской, ни Московской академических конференций.

21-го марта писал мне из Петербурга А. Н. Муравьев, которого я просил походатайствовать пред обер-прокурором Святейшего Синода o содействии к распространению моего издания палеографических снимков между высшими и средними духовно-учебными заведениями:

«Приношу благодарность и за дорогой ваш труд, и за дорогую для меня память. Я уже писал к Ахматову о том, нельзя ли будет взять несколько экземпляров. Не знаю, будет ли успех, ибо он очень скуп. Но если владыка напишет хотя одно слово, то непременно сделается. Не церемоньтесь сказать.

Поклонитесь от меня земно владыке и скажите, что я уже не смею ему писать, потому что на три мои письма к нему нет ответа еще с декабря месяца.

Простите, кланяйтесь и собрату вашему (т.e. преосвященному Леониду), и пусть ожидает меня в день, когда скотинушку в поля выгоняют…

Остаюсь с душевным уважением…»

Поручение его превосходительства к владыке митрополиту я, разумеется, исполнил, и вот что по этому поводу изволил написать владыка Андрею Николаевичу от 30-го марта:

«…Не опасаюсь, что вы не с миром примете меня, хотя и дошел до меня упрек, одетый в смирение, если ли не в скромную иронию. Ибо слово “не смею” есть чуждая одежда для мысли: не следует писать неотвечающему. Как бы то ни было, приемлю и ничтоже вопреки глаголю.

Осудите меня и помилуйте. Уменьшите мне лет и прибавьте сил: может быть, и буду исправен, чего, впрочем, никогда не достигал, всегда видя, что от меня требуется более, нежели успеваю, могу и умею»[141].

28-го числа – это был Великий четверг – между мною и преосвященным Леонидом произошло некое истинно дружеское пререкание. На Страстной неделе мы разделили с ним служения в Успенском соборе. Я желал совершить утром в Великий пяток омовение святых мощей, чувствуя между тем простуду в теле, a преосвященному предоставлял отправить вечерню. Но его преосвященство, ввиду моей болезни, утром в четверток пишет мне:

«Милость Божия помогла мне сегодня; надеюсь, и завтра поможет. Пожалуйста, поберегите себя. Переход из собора в собор и открытые двери могут быть для вас небезопасны. Если вы мне благословите, я охотно рад идти и на омовение, и к вечерне. Об утрени в субботу поговорим завтра вечером. На омовение мантия не нужна, a старое какое-нибудь облачение».

Между тем я, не думая, что болезнь моя усилится, все-таки желал совершить омовение мощей и потому писал своему возлюбленному собрату:

«Искренно благодарю вас за вашу братскую готовность заменить меня завтрашний день в служении. Но мое здоровье в настоящую минуту, по милости Божией, довольно удовлетворительно, и потому я прошу вас покорно предоставить мне исправить в соборе если не оба служения, то, по крайней мере, одно – утреннее. Что же касается до утрени в субботу, то я братски прошу вас не беспокоиться насчет сего служения; разве только внезапное какое-нибудь препятствие встретится мне к совершению этого служения: тогда я не замедлю уведомить вас».

На это преосвященный снова пишет мне:

«Не следует ли мне продолжить спор? Не мне ли идти на омовение, а вам на вечерню? По милости Божией, я не принимал никаких возбудительных лекарств, a ваши потогоны и натирания подвергают вас опасности. За вечернею же вы испытаете себя и войдете в дело постепенно. Как после этих строк решитесь, прошу уведомить в половине осьмого утра. Покойной ночи с Господом».

Но ночью под Великий пяток простуда моя до того усилилась, что я послал доложить его преосвященству, что я не только ехать в собор к какому бы то ни было богослужению, но и в свою монастырскую церковь выйти не могу…

Омовение мощей, из-за которого y нас происходило пререкание, совершалось таким образом.

В Великий пяток утром архиерей, пришед в Успенский собор, облачается во время благовеста в алтаре во все священные одежды. 3aтем, приняв кадило и окадив части святых мощей, расположенные на престоле, раздает их властям, a сам берет на главу крест царя Константина и, вышедши из алтаря, полагает крест, a также и мощи на уготованном среди церкви столе. Потом архиереи и прочие власти идут с крестами при колокольном звоне в Благовещенский собор, где на столе положены в серебряных ковчегах мощи разных святых, принесенные в древние времена благочестивым русским архиереем царям с Востока греческими иерархами в благословение. Окадив окрест стола святые мощи, архиерей раздает их властям и священникам, и идут с ними в Успенский собор, и полагает их на уготованный там стол вместе с упомянутой выше святыней. Затем начинаются часы Великого пятка, и по окончании их совершается малое освящение воды. После отпуска архиерей омывает губою, напоенною святой водою, все части мощей, лежащие на столе, и потом мощи святителей Московских, почивающие в раках. По окончании всего части мощей, принесенные из Благовещенского собора, возвращаются назад с такою же процессией, с какой принесены были в Успенский собор.

31-е число – день Светлого Христова Воскресения. Простудная болезнь едва не лишила меня утешения быть в столь торжественный день в храме Божием. Но благодаря энергическим мерам, принятым против этой болезни искусным врачом В. И. Рахмановым, я мог, хотя и не без труда, доехать до Саввинского подворья и там, в теплой домовой церкви, совершить утреню и литургию. При этом имел утешение поздравить доброго хозяина Саввинского подворья преосвященного Леонида не только со светлым праздником, но и с монаршею наградою (он получил орден святой Анны 1-й степени). Поздравить же лично с праздником высокопреосвященного митрополита не имел возможности, ограничился письменным приветствием его высокопреосвященства.

16-е число, день Ангела преосвященного Леонида. По этому случаю я послал ему в дар несколько аршин крепа для клобука при следующей записке:

«Преосвященнейший владыко!

Примите мое усерднейшее приветствие со днем вашего тезоименитства. Да сохранит Господь дни жизни вашей в здравии и непременяемом благополучии ко благу святой Церкви и к утешению всех любящих и почитающих вас!

Благоволите вместе с сим принять от меня небогатый, но усердный дар, который прошу ценить не по веществу его, a по духовному знаменованию.

С братскою о Христе любовию и сердечною преданностию, имею честь быть…»

На это преосвященный отвечал в тот же день:

«Благодарю всеусердно за братскую любовь. Шлем, вами даруемый, да защищает меня молитвами вашими от мысленных стрел лукавого и да укрепляет во мне надежду на Спасителя. С сими мыслями, благодарствуя, приемлю его. К двум часам ожидаю».

В первых числах июня приехал в Москву, мимоездом из Петербурга, новорукоположенный там епископ Черногории Иларион. Мы с преосвященным Леонидом должны были, за отсутствием нашего владыки митрополита из Москвы, встречать и провожать иноземного гостя. Я показывал ему Патриаршую ризницу, где он, восхищаясь драгоценными древностями, постоянно твердил: липо, липо – лепо, лепо (т. е. прекрасно, прекрасно). Из Москвы ездил он в Троицкую Лавру для поклонения святыне и для свидания с Московским владыкою, который принял его очень благосклонно и ущедрил многими священными дарами[142].

15-го числа писал мне из Лавры преосвященнейший митрополит:

«Вашему преосвященству мир. Дело о церковных старостах я еще не прочитал, а вот что нужно мне теперь. Скажите секретарю, чтобы составлена была записка по исповедным книгам в каждом городе и уезде и во всей епархии душ православных и раскольников поповщинского и беспоповщинского толка. Это очень нужно, и желательно, чтобы не было умедленно.

Мое здоровье неудовлетворительно, особенно в ногах.

Здравствуйте вы много и долго».

В ответ на это писал я от 17-го числа:

«Тотчас по получении письма вашего высокопреосвященства я призвал секретаря Ярцева и объявил ему приказание вашего высокопреосвященства относительно выписки из исповедных книг.

Очень прискорбно слышать недобрые вести o состоянии вашего здоровья.

Завтра в моей обители главный храмовый праздник: испрашиваю вашего архипастырского благословения на совершение празднества. Ради праздника настоятель и братия обители усугубят моления свои к Господу и Его Пречистой Богоматери о драгоценном здравии своего архипастыря.

Поручая себя и вверенную мне обитель вашим святительским молитвам, имею честь быть…»

24-гo числа писал мне из Лавры преосвященнейший митрополит:

«Вашему преосвященству о Господе радоватися.

Благодарю за доставление, и притом скорое, сведений о числе православных и раскольников.

К разрешению поставить тело усопшего на несколько дней в церкви, по особенной надобности, нет ничего сомнительного. Только при сем лучше брать предосторожность, чтобы служащие и молящиеся не были обеспокоены присутствием мертвого и смертным от него воздухом.

Скажите благочинному московских монастырей[143], чтобы дознал и доставил мне сведение, подлинно ли похищена в Знаменском[144] часть короны с иконы Божией Матери.

Долго не имел никаких вестей о вашем комитете[145]. Не надобно было бы вызывать понуждение».

На другой же день отвечал я его высокопреосвященству:

«Приказание вашего высокопреосвященства отцу благочинному московских монастырей o дознании и доставлении сведений о похищении в Знаменском монастыре мною немедленно передано.

Что касается до занятий нашего комитета по рассмотрению проекта устава семинарии, то они в настоящее время, по просьбе членов оного и по причине частых праздников и экзаменов в семинарии и духовных училищах, недели на две прекращены. Впрочем, дело наше близко уже к концу; более важные и трудные вопросы нами рассмотрены».

В тот же день [1 июля] получил я от преосвященного Леонида коротенькую записку следующего содержания:

«Если надумаетесь вы ныне навестить или болящего арбатского старца, или скорбящую Анну Борисовну – возьмите меня с собою».

Арбатский старец – это протоиерей Троицкой на Арбате церкви C.И. Тихомиров-Платонов.

Анна Борисовна Нейдгарт удручена была в это время глубокою скорбию по случаю смерти младшего из ее сыновей Петра Александровича, который был поражен пулями польских мятежников в пределах Ковенской губернии, но которого тело было привезено для погребения в Кленовское имение Подольского уезда Московской губернии. Покойный был весьма религиозный и благонравный юноша; он имел даже намерение поступить, для высшего духовного образования, в академию с принятием монашества. Душевная скорбь о потере такого доброго сына потрясла Анну Борисовну так, что осенью того же года и она сошла в могилу.

Кстати, о Польском мятеже; известно, что для усмирения его в начале 1863 года назначен был генерал от инфантерии Михаил Николаевич Муравьев[146] со званием главного начальника Северо-Западного края. На этот подвиг Московский митрополит Филарет благословил Михаила Николаевича иконою архистратига Михаила, которая препревождена была при следующем письме:

«Ваше превосходитьство!

Было слышно и видно, что многодеятельная государственная служба вашего высокопревосходительства потребовала наконец облегчения, дабы часть должностного труда была заменена долею покоя[147]. Но как скоро царское слово вас воззвало на защиту и умиротворение Отечества, вы забыли потребность облечения и, нисколько не колеблясь, приняли бремя, требующее крепких сил и неутомимой деятельности, нашли новую силу в любви к царю и Отечеству.

Верные сыны царя и Отечества узнали о сем с радостию и надеждою; ваше назначение есть уже поражение врагов Отечества, ваше имя – победа.

Господь Сил да совершит вами дело правды и дело мира. Да пошлет тезоименитого вам небесного Архистратига, да идет пред вами с мечом огненным и да покрывает вас щитом небесным.

С сими мыслями и желаниями препровождаю вам вместе с сим в благословение икону святого Архистратига Михаила».

Обер-прокурор Святейшего Синода А. П. Ахматов, бывши в Москве, прислал мне 18-го числа памятную записку с собственноручною к ней припискою. Записка следующего содержания:

«Определением Святейшего Синода от 7-го текущего августа постановлено: приобресть для библиотек духовных академий и семинарий по одному экземпляру изданных преосвященным Саввою Палеографических снимков с рукописей Московской Синодальной библиотеки – всего 54 экземпляра».

Затем собственноручная приписка Алексея Петровича:

«Имею честь передать вашему преосвященству памятную записку, взятую мною для сообщения вам ее содержания при личном свидании, но ускользнувшую тогда из памяти.

Прошу вас не забыть меня в ваших молитвах и верить искреннему моему уважению».

18-го числа писал я помещику Можайского уезда Николаю Павловичу Шипову[148]:

«По желанию вашему, спешу уведомить вас, что наконец, к общему утешению моему и боголюбезной паствы моей, я получил соизволение высокопреосвященного митрополита на обозрение церквей и монастырей, находящихся в уездах Подольском, Верейском, Можайском и Рузском.

Выехать из Москвы предполагаю я 21-го сего августа.

Путешествие свое начну с Подольского уезда; оттуда, чрез Зосимо-Одигитриевскую пустынь[149] и Верею, направлю путь мой к богоспасаемому граду Можайску. Здесь, если Бог благословит, располагаюсь совершить служение 26-го числа; 27-го предполагаю служить в Спасо-Бородинском монастыре».

С 21-го августа по 3-е сентября провел я, с благословения высокопреосвященного митрополита, в путешествии по епархии. На первый раз обозрено было мною в течение 14-ти дней в уездах Московском, Подольском, Верейском, Можайском, Рузском и Звенигородском 5-ть монастырей (два мужских и 3 женских), 4 соборных и 45 приходских церквей, одно духовное правление и одно духовное училище. При этом совершено было мною 7 литургий и 1 молебен.

Составив о своей поездке краткий отчет, я представил его высокопреосвященному митрополиту для внесения оного в общий отчет о состоянии Московской епархии в 1863 году.

13-го сентября получил я от преосвященного Леонида записку такого содержания:

«Если позволите ехать на обед в Покровский, то благоволите извинить меня пред гостеприимным хозяином. Предвидя трудность последующих за сим дней, должен и свою двублюдную трапезу умерять.

В собор возьмите облачение постарше: зальют. Сие предостережение, от опыта взятое, почитаю обязанностию вам представить».

В ответ на это писал я его преосвященству:

«От праздничной трапезы и я отрекся, и потому поручения вашего исполнить не могу.

За братский совет ваш относительно облачения усердно благодарю.

На Троицкое подворье, я думаю, не излишне будет приехать нам сегодня пораньше».

Праздничная трапеза, о которой была у нас речь, предполагалась в Покровском монастыре по случаю храмового там праздника.

Предостережение относительно облачения давал мне любезный собрат мой ввиду предстоящего за всенощною в Успенском соборе обряда Воздвижения Креста, который я должен был совершать по назначению митрополита. Опасность испортить хорошее облачение происходила здесь оттого, что, по древнему чину Успенского собора, при воздвижении архиереем креста два архимандрита с боков возливали на оный «гуляфную» (т. е. розовую) воду и этою-то водою могли облить на архиерее и облачение.

Мимоходом замечу, что при совершении мною в 1863 году обряда Воздвижения Креста в Успенском соборе присутствовал великий князь Алексей Александрович, по каким-то обстоятельствам находившийся в то время в Москве.

Еще 22-го июня высочайше утверждено было определение Святейшего Синода об учреждении в Москве, согласно с ходатайством Московского митрополита Филарета, Общества любителей духовного просвещения. 17-го сентября назначено было торжественное открытие этого Общества. В 11 часов утра в этот день члены Общества любителей духовного просвещения собрались в залу епархиальной библиотеки, помещающейся в здании Высокопетровского монастыря, которым я тогда управлял. В залу прибыл, в моем сопровождении, и попечитель Общества высокопреосвященный митрополит Филарет. Открытие Общества началось молебным пением ко Пресвятой Троице, которое совершил соборно сам владыка. Затем, по занятии членами общества своих мест, читаны были: 1) Указ Святейшего Синода и другие документы, относящиеся к учреждению Общества, и 2) Учено-литературные труды попечителя и членов Общества. Все эти документы и литературные статьи напечатаны в 1-й книге, под заглавием Чтения в Московском обществе любителей духовного просвещения (М., 1863).

1-го октября, в день моего Ангела, достопочтенный преемник мой по академии протоиерей А. В. Горский почтил меня от лица всей академической братии посланием такого содержания:

«Приветствует вас со днем вашего Ангела вся академия, собравшаяся ныне праздновать день своего открытия и так еще недавно соединявшая свое торжество с именем вашим. Кратковременно, но благоплодно было ваше управление ею, и она никогда не может забыть тех благодеяний, которыми ущедрена при вас, и того нравственного укрепления, которое почувствовала от благоразумной твердости вашей. Первосвященник Великий, Господь Иисус Христос, да укрепит вас в настоящем служении вашем и да соделает вас источником новых и обильнейших даров своих для святой Своей Церкви.

Соединяя с благожеланиями молитвы, просим и на нас низвести благословение свыше».

2-го числа писал я ректору Московской духовной академии А. В. Горскому:

«Ваше высокопреподобие, высокопочтеннейший отец ректор!

Приношу вам и всему академическому братству усерднейшую благодарность за вашу добрую о мне память и за ваше приветствие и благожелание.

Прошу верить, что и я в свою очередь сохраняю в сердце моем самое признательное воспоминание об академии и о почтенных моих сослуживцах.

Ваш благосклонный отзыв о моем кратковременном управлении академиею слишком лестен для меня. Но позвольте сказать вам без лести: если и случилось мне сделать что-либо полезное для академии, особенно в нравственном отношении, то академия обязана этим не столько мне, сколько вашим добрым и всегда благонамеренным советам. Моя заслуга только в том, что я неуклонно следовал этим советам.

Поручая себя вашей любви и святым молитвам вашим, имею честь быть…»

В тот же день писал я в Иваново к родным:

«Усердно благодарю вас за ваше приветствие со днем моего Ангела и добрые пожелания. Новый год моей жизни, по милости Божией, начал я благополучно. В праздновании моих именин нынешний год особенность была та, что меня посетил на этот раз высокопреосвященный митрополит Киевский[150], случившийся здесь мимоездом в Петербург.

Поздравляю вас с новым архипастырем[151]. Я очень рад за Владимирскую епархию, что Бог послал ей такого благочестивого, доброго и благонамеренного владыку. Я его лично знаю.

Дошедший до вас слух о моем якобы перемещении на Костромскую епархию едва ли основателен. А если бы это была и правда, то радоваться тут много не к чему. Я пока так доволен настоящим местом своего служения, что не желал бы никакого другого. Впрочем‚ да будет во всем не моя воля, но воля Божия!»

20-го числа скончалась после кратковременной тяжкой болезни, на 63 году жизни, благочестивая и образованная вдова генерал-адъютанта Анна Борисовна Нейдгарт. Она оставила мне на память очень древнюю икону Тихвинской Божией Матери. Мы отпевали ее соборно с преосвященным Леонидом в приходской церкви.

7-го числа ноября писал мне ректор Московской духовной академии протоиерей А. В. Горский:

«Обращаемся к вам с покорнейшею просьбою. Старец наш Петр Спиридонович[152] очень недугует. Давно уже гнездящаяся в теле его водяная болезнь начинает одолевать его организм. По свидетельству доктора она есть уже и в груди. И наша медицина в недоумении пред решительными мерами. Ей нужно более опытности, более авторитета.

Поэтому просим вас покорнейше, не благословите ли приложить ваше убеждение к нашей просьбе, чтобы склонить Осипа Васильича Варвинского[153] к посещению нашего больного. Может быть, есть еще средства помочь ему. Посещение чем скорее, тем лучше. Железная дорога сокращает расстояние».

Просьба отца Горского была охотно мною исполнена; я убедил господина Варвинского посетить болящего ученого старца Петра Спиридоновича Делицына. И вот что затем писал мне об этом посещении отец Горский от 12-го числа:

«Приносим вам глубочайшую благодарность за то, что вы так близко к сердцу приняли нашу просьбу за больного и сами потрудились расположить опытного врача к облегчению его немощи. Свидетельство Осипа Васильича, правда, не много обещает нам утешительного, но предложенные им советы, может быть, задержат на время развитие болезни.

Поздравляю вас с утешением видеть благоуспешное окончание ваших забот о благолепии храма Господня. Paдуюсь красоте дома Божия, но видеть ее позвольте уже на Святках; к празднику нужно будет явиться с проповедью.

И y нас в соседстве, говорят‚ готовится вскоре освящение – именно двух престолов в приделах новопостроенной церкви в Вифании, между ними один, кажется, во имя Платона мученика.

А мы скитаемся по чужим храмам![154] Просил было я ныне святителя отслужить с нами в 1-е октября, сначала он не отказал вполне, напротив, подал надежду; потом указал на неудобство служить в трапезной церкви, когда должен быть крестный ход. Наконец – святитель не служил нигде, проведши этот день, по немощи, в скиту. Не знаю, что будет и с будущим нашим юбилеем[155]?»

Храм, o возобновлении коего упоминает между прочим Горский, это теплая церковь в Высокопетровском монастыре во имя преподобного Сергия с двумя приделами. Возобновленная Сергиевская церковь оказалась очень благолепною. Главный престол во имя преподобного Сергия освящен был преосвященным митрополитом совместно со мною; прочие два были освящены мною одним. На возобновление храма употреблено было мною из монастырских сумм около 25 тысяч рублей.

8-го числа писал я ректору Московской духовной академии А. B. Горскому:

«Ваше высокопреподобие, высокопочтеннейший отец ректор!

Очень прискорбно слышать о болезненном состоянии достоуважаемого вашего старца. Да сохранит его Господь и да восставит от одра болезни.

С письмом вашим тотчас по получении его я сам отправился к господину Варвинскому, но, к сожалению, не застал его дома. Оставив письмо, я просил передать Осипу Васильевичу мою просьбу, чтобы он поспешил оказать помощь недугующему старцу.

В прошедшее воскресенье и потом в понедельник, в день годовщины моей хиротонии архиерейской, Господь даровал мне освятить два придела в обновляемом теплом храме. В непродолжительном времени надеюсь, с Божиею помощию, освятить и главный престол. Просим покорно жаловать к нам на церковное новоселие. Всякий раз, когда вхожу теперь в церковь, радуюсь сердцем о благолепии дома Божия.

С искреннейшею к вам любовию и преданностию, имею честь быть…

Академической братии усерднейше кланяюсь».

Отец Михаил[156] писал мне от 13 числа:

«…Здоровье старейшины нашего цензурного собора[157] возбуждает сильные опасения. Осип Васильич на днях был здесь и не утешил; делать операцию выпуска воды положительно запретил как крайне опасную для старческого организма; думает, что приостановить несколько развитие болезни можно употреблением молока, и только. Крайне жаль будет, если он не доживет до своего юбилея. Впрочем, надежда на Бога. Старец сам еще не очень падает духом: от него скрывают серьезность его болезни».

30-го же числа писал мне ректор академии протоиерей А. В. Горский:

«Лазарь, друг наш, yспе. Почил старец наш[158] и от трудов, и от болезней. Сегодня в начале шестого часа он отошел ко Господу.

Господь сподобил накануне и приобщиться Святых Таин, и принять таинство Елеосвящения. Старец почти до кончины говорил. Не вхожу в подробности, потому что думаю, отец эконом передаст вам все, что знает.

К вам есть у нас просьба, преосвященнейший владыко, от всей братии академической. Не найдете ли возможным пожаловать к нам на погребение прежнего своего сослуживца, которого вы так любили и чтили? Я не пишу об этом ныне к владыке, не зная, на что вы решитесь. Но вы сами, преосвященнейший владыко, если не встретится неудобства, благоволите объяснить святителю, как было бы это утешительно для всех нас, как ваше служение соединило бы нас при совершении последнего долга доблестному старцу.

Похороны далее понедельника откладывать нельзя. Следовательно, вашему преосвященству можно было бы отправиться завтра с вечерним поездом, который отходит из Москвы, кажется, в 4 часа.

В надежде, что желание наше может исполниться, прошу покорнейше ваше преосвященство пожаловать прямо в свои прежние покои. Мы до приезда вашего и всенощного бдения не начнем. Иподиаконов и прочего, думаю, не нужно будет брать с собою…

Лишь только написал я это, как получил сведение, что ваше преосвященство завтра отправляетесь на служение на Перерву. Это затруднит наши предположения. Нельзя ли будет пожаловать в самый понедельник с утренним поездом, который в 20 минут 10-го часа? Впрочем, все как Бог устроит! По крайней мере, ваше преосвященство видите, как мы все вам преданы…»

Прискорбное послание это получено было вечером после всенощной в Николо-Перервинском монастыре, когда я послан был владыкою митрополитом для малого освящения возобновленной теплой церкви. По возвращении на другой день, 1-го декабря, в Москву я поспешил явиться к владыке, чтоб испросить его соизволения на поездку в академию для погребения умершего профессора протоиерея Петра Спиридоновича Делицына и вместе с тем поздравить его высокопреосвященство со днем его Ангела, причем я поднес высокому имениннику экземпляр своего нового издания.

2-го декабря утром отправился я в Троицкую Лавру и со станции железной дороги, заехал в квартиру ректора академии только лишь затем‚ чтобы переменить дорожное платье.

Я пришел в конце 10-го часа утра в трапезную монастырскую церковь, когда было вынесено уже из дома тело умершего отца протоиерея. Тотчас началась литургия и затем отпевание; все было совершено с подобающею торжественностию. Могила была приготовлена близ алтаря Успенского собора; в нее опустили массивный гроб с телом многоученого старца на вечный покой, а душа его, воспарившая на небо к престолу Бога разумов, не престанет жить в благодарных воспоминаниях многочисленных учеников его и сотрудников на ученом академическом поприще.

Петр Спиридонович Делицын, первый магистр первого курса Московской духовной академии (в 1818 году), и во всю многолетнюю жизнь свою (он скончался на 69-м году от рождения) остававшийся на службе при академии, оставил по себе в летописях академии почтенную память. В продолжение 45-ти лет он преподавал в академии математические науки и оставил по себе немало письменных работ по этим наукам. Оценка этих работ принадлежит специалистам, но нельзя не ценить всякому сыну Православной Русской Церкви его великих трудов на другом поприще. Известно, что с 1843 года начато было при Московской духовной академии издание «Творений святых отцов в русском переводе». В этом издании участвовали, по возможности, все наставники и преподаватели академии, но главный труд и окончательная редакция переводов лежала на покойном отце протоиерее. Под его редакциею, в продолжение 20-ти лет, издано 42 тома отеческих творений: цифра весьма почтенная! «Труд громадный, – скажу словами автора некролога почившего протоиерея, – труд драгоценный для Церкви Православной! Это незыблемый, несокрушимый памятник его ученого трудолюбия, его глубокого терпения. Русь Святая! Читая творения отцов, поминай имя отца Петра, любителя отцов»[159].