Новый год благополучно встретил я под мирным кровом Знаменской обители вместе с любвеобильным настоятелем ее, отцом архимандритом Леонидом. Недолго оставался со мною под одним кровом мой добрый хозяин; вскоре после праздника Крещения он отправился в свою пустынную Вифанию, куда призывали его ректорские обязанности. Я же, оставшись один, предался своим обычным занятиям – описанию достопримечательных предметов Патриаршей ризницы и греческих рукописей Синодальной библиотеки. В то же время почти постоянно исполнял разные, важные и неважные поручения, возлагаемые на меня и родными, и посторонними лицами. Между тем не прерывались у меня и письменные сношения с друзьями и знакомыми.

27-го числа писал мне из Вифании мой почтенный хозяин, отец архимандрит Леонид:

«Прежде всего прошу вас быть снисходительным к этому письму, которое, вероятно, будет или коротко, или бессвязно, или то и другое вместе. Если угодно, объясню и причину. У меня на ноге лежит пластырь нарывной мази под вытягивающим пластырем: ногу щиплет и рвет и весь организм в некотором раздражении. В таком случае и мысль спокойна быть не может. Впрочем, прошу не заключать из этого, что я принадлежу к новой школе исторической, где все нравственные действия хотят решительно обусловить местными физическими влияниями. Я готов в этом отношении держаться середины: дать свободный полет духу, уступив нечто и физическим влияниям. В общем, это повернее.

Признаюсь вам, очень жалко мне было, что пропустил приятный случай провести с вами несколько дней; но это искупилось для меня тем спокойствием и добропорядочностью жития, какими пользовался я на 1-й неделе. Вы постоянный житель Москвы и к ней привыкли; для меня же она в тягость. Еду в Москву всегда с неохотою, в Москве обживаюсь, сдружаюсь с ней, а домой возвращаюсь с отягощением. Право, если бы можно, и на Светлую неделю не приезжал бы.

Очень утешительно для меня впечатление, произведенное на вас статьей о Слепцове. Оно послужит мне ручательством, что имя моего друга будет иногда и вами произнесено на молитве, преимущественно литургийной. Много с тех пор новых имен надобно мне присоединить к списку почивших… Но извините, чувствую прилив крови к голове и после припишу или теперь же докончу при пожелании вам всех милостей из сокровищницы Господа Иисуса Христа. Брата целую и вас обнимаю. Прощайте.

Февраля 29 числа. Прошу вас передать брату при свидании, что письмо его я получил и весьма благодарен. Оно должно было поколебать несчастную уверенность некоторых из здешних, охотно принявших известие, будто покойный Гоголь был в белой горячке. Как видно, слух этот распущен теми достойными христианами, которым все, что отзывается религиозностью, что носит печать христианства, представляется сумасшествием.

Здоровье мое, благодаря Бога, поправляется, но выходить боюсь: погода здесь пресквернейшая».

Так как мой добрый хозяин, отец архимандрит Леонид, не рассудил приехать на Светлую неделю в Москву, то я долгом почел поздравить его с праздником письменно, причем выразил недоумение, не мое ли продолжительное пребывание в его настоятельских покоях заграждает ему путь во вверенную ему обитель. Но это неосторожное с моей стороны недоумение вызвало сильный упрек со стороны благороднейшего отца Леонида. Вот что писал он мне от 6-го апреля:

«Воистину воскресе! Многоуважаемый и сердечно любимый отец ризничий святейших патриархов и Святейшего Синода!

С особенным чувством принял я к сердцу христианское приветствие ваше. Признаюсь, однако ж, что оно глубоко возмутило меня. По прочтении его внезапно посетила меня мысль, которою меня как варом обдало. Представилось мне, будто бы вы предполагаете, что не приезжал я на праздник Пасхи, а тоже и на Сырную неделю, опасаясь как вас стеснить, так и себе не найти простора. Желаю, чтобы я ошибался в этом, чтобы вовсе не было в вас подобной мысли; если, к сожалению, она посетила вас, то прошу и умоляю вас изгнать ее без всякой пощады и верить, сколько можете вы иметь доверия к искренности моих чувств к вам, что никогда, ни на минуту не посещала меня эта мысль и что я приношу большую жертву, лишив себя случая к сближению с вами, что я желал бы не для вас, а для себя всяких замедлений в перестройке ваших келий, замедлений, которые доставили бы мне возможность провести с вами лето, как провел две-три недели зимы. Причин у меня много: одни вам известны, другие не стоят известности; но все вместе они стали стеной между моими Вифанскими кельями и Москвой. В ожидании личного свидания надеюсь видеть вашу благородную душу и ваше расположение ко мне в тех письмах, которыми вы, конечно, не оставите время от времени утешать меня. Желаю вам, чтобы вся ваша жизнь казалась вам светлой неделей и была зарей света невечернего, которого всех нас да не лишит Светодавец.

Душевно преданный вам архимандрит Леонид».

10-го июля писал я в Абакумово своему другу отцу Граменицкому:

«Спешу, не дожидаясь оказии, удовлетворить вашему давнему желанию: вот вам, наконец, и Введение в богословие знаменитого Макария: читайте, наслаждайтесь и назидайтесь им.

Письмо ваше от 15-го июня и при нем бурак (бурак – сосуд из бересты цилиндрической формы. – Примеч. ред.) куриных произведений я получил 20-го числа. За то и другое приношу усерднейшую благодарность: первое приятно, а последние оказались очень вкусны. Благодарность за первое принадлежит неоспоримо вам; а признательность за последние, без сомнения, должна относиться к Александре Васильевне.

Епископ Леонид (Краснопевков)

Нового о себе скажу вам то, что, пользуясь свободным временем, я совершил нынешней весной два путешествия: в Лавру и Новый Иерусалим. В Лавре я был в последней половине мая: погода была чудеснейшая. Там пробыл я 8 суток: все видел и со всеми виделся; провел время приятнейшим образом; в академии и в Вифании приняли меня так, как я не мог и воображать: так были все ко мне внимательны и обязательны! А сверх всего этого, я удостоился там, паче всякого чаяния, получить награду. Мой приезд в Лавру случился в один день с прибытием туда высокопреосвященного митрополита: 25-го мая, в Неделю Всех святых, владыка, назначив меня с собой на служение в Троицком соборе и во время службы заметив, что у меня нет при бедре духовного меча, распорядился тут же препоясать меня оным. Не столько важна, конечно, награда, сколько дорого внимание архипастыря.

Спустя недели три по возвращении из Лавры я отправлялся дня на три, не более, в Новый Иерусалим и Звенигород. Какое дивное здание этого храма Воскресения! Памятник, вполне достойный великого Никона! Быть в Воскресенске я считал священною для себя обязанностью, как блюститель памятников патриарших. А обитель святого Саввы Звенигородского – что это за чудное место по своему местоположению и окрестностям! Признаюсь, побывши там, почти не хотелось возвращаться в Москву: так понравилась мне эта тихая, уединенная обитель.

Но, увы! после таких отрадных путешествий я снова погрузился в прежнюю суету: опять те же занятия, иногда довольно мелкие и пустые, та же шумная и рассеянная жизнь, хотя, конечно, не в такой степени, как это было прежде и скоро будет опять в Кремле. Впрочем, переселение мое в Кремль едва ли еще скоро будет, разве к глубокой осени: работы наши идут что-то очень медленно.

Что у вас? Думаю, еще не убрались с покосом. На беду православных поселян и бездельных москвитян, погода-то стоит не совсем благоприятная: у первых остановились, конечно, работы, а у последних – гулянья. Что до меня, то я почти рад такой погоде: не пыльно ходить в Кремль и не душно сидеть в келье и заниматься делом.

Желаю вам благополучно окончить полевые работы и скорее приняться за книжное дело…»

28-го числа писал мне из Вифании отец ректор Леонид:

«Высокопреподобнейший и многолюбезнейший батюшка, отец ризничий их святейшества!

Скоро, как кажется, буду иметь удовольствие пожить с вами в доказательство, что в вас никакого стеснения для себя не находил, не нахожу, если только для вас стеснителен не буду. В Москву зовут обязанности и сердце, здесь удерживают обязанности и сердце. Что ж делать? Думаю покончить здешние обязанности и ехать к Московским. А что до людей с добрым, расположенным к ним сердцем, – их-то (простившись с родными) приеду искать в Знаменский монастырь: так велит опыт. А пока примите уверение в искренности моих чувств, в которых надеюсь не измениться».

10-го числа писал я в Абакумово священнику М.Д. Граменицкому:

«Честь имею приветствовать вас с праздником; желаю вам радостно его встретить и проводить благополучно. Хотел бы я прислать на праздник гостинец, но, к сожалению, нет ввиду оказии, а послать через почту, как показал опыт, не совсем удобно. Вот какого рода дело: на днях поступил в продажу 4-й том Догматики Макария; я поспешил, разумеется, приобрести один экземпляр и на вашу долю, но как его доставить вам – вот в чем вопрос. Потрудитесь уже сами представить мне случай к пересылке вам помянутой книги.

Я все еще в Знаменском, но, кажется, уже скоро переселюсь в свой священный Кремль. Есть надежда, что моя квартира в текущем месяце будет устроена совсем: в октябре, может быть, не буду ли уже я там. Прошу тогда жаловать ко мне на новоселье. Квартира за мной оставлена та же, какая была и прежде, хотя сначала было предположено поместить меня в другом месте. Патриаршая молельня, в которой вы провели ночь, устроена будет в лучшем виде: приезжайте, хотя еще раз побываете в ней, пока я нахожусь в настоящей должности».

1-го октября, в день моего ангела, имел я удовольствие получить от своего гостеприимного хозяина, отца архимандрита Леонида, следующее послание:

«Приятно мне, что могу в самый день вашего ангела поздравить вас, возлюбленнейший отче! Живо воспоминаю я и первые ваши именины – день пострижения вашего и прошлогодние.

В послании вашем спрашиваете моего мнения в прогулке на выставку. Скажу не обинуясь: и в церковь иду с предосуждением для себя, если хочу сделать в храме Божием выставку из себя, но и с выставки в манеже могу возвратиться без всякого предосуждения, если мое монашество ходило туда со мною. Мы монахи, но по положению своему не пустынники; нам невозможно и даже не должно вовсе бегать от столкновений с миром; но должно соблюдать себя неоскверненными от мира. Урок наш труден; но кто знает, был ли бы другой легче для нас. Вот мое искреннее мнение, по нашему требованию высказанное: судите, не осуждайте. Христос посреди нас ныне и вовеки.

Брата обнимаю от всей души и поздравляю с блистательным успехом выставки, которая так справедливо занимала его.

Простите и будьте уверены, что и заочно я усерднейший и преданнейший ваш гость».

В ноябре переселился я наконец из Знаменского монастыря в свою кремлевскую обитель и водворился в обновленных келиях святейшего патриарха Никона.

24-го числа прислал мне приехавший из Вифании в Москву на праздник, мой странноприимец отец архимандрит Леонид записку следующего содержания:

«Вчера вежды мои так отяжелели сном, что увлекли за собою и уста, которые и не выполняли потому обязанности, возложенной на них моим искренним желанием – пригласить вас, если будете вы свободны, завтра откушать ко мне. Теперь же просил бы вас прислать мне “Фому Кемпийского” и тот № Ведомостей, в котором слово владыки “иди и ты твори такожде”».

Само собою разумеется, что я не мог отказаться от чести разделить с моим высокопочтенным другом его праздничную трапезу. Но вот какой курьез случился с нами в первый день праздника. Так как у меня не было казенного экипажа, то отец Леонид пригласил меня ездить с собой для приветствий с праздником общих наших знакомых. Долго мы ездили по Москве; приезжаем наконец в монастырь; он требует, чтобы подавали обед, но ему отвечают, что обеда не приготовлено, так как не было приказания, да и повара нет на кухне – ушел со двора. Что делать? Оставалось ради праздника удовлетвориться сухоядением. К счастью, я вспомнил, что у меня на столе осталась приличная праздничная закуска, которую я предлагал, по обычаю, своим гостям после литургии в Синодальной церкви 12-ти Апостолов и которую должен был оставить на столе, спеша на молебен в Чудов монастырь. Таким образом, от Знаменских ворот мы сделали поворот и направились к Кремлю, где и обрели, чем утолить глад. Долго после этого мы с дружеским смехом вспоминали о званом Знаменском обеде.

После двулетних, не беспрепятственных впрочем, занятий я составил наконец по воле преосвященнейшего митрополита «Краткое описание замечательнейших предметов, хранящихся в Московской Синодальной (бывшей Патриаршей) ризнице и библиотеке». Рукопись, на 18-ти почтовых листах, представлена была мною на благоусмотрение его высокопреосвященства. Владыка внимательно прочитал мой первоначальный археологическо-библиографический труд и сделал на рукописи карандашом несколько поправок. Вот некоторые из них:

Написано у меня: «на серебряном плаще надпись».

Поправлено: «на серебряной дщице».

Написано: «Крест с серебряною рукояткой».

Поправлено: «с серебряным рукоятием».

Написано: «Внутри панагии – капля млека Пресвятой Богородицы».

Слова эти зачеркнуты.

Написано: «По древнему обычаю, при таинственном освящении мира в память общения нашей отечественной Церкви с восточной прибавляется из алавастра в состав мира несколько капель (преждеосвященного мира)».

Слова «в память общения…» заменены словами «в знамение непрерывности таинства в Православной Церкви».

Одобрив вообще выбор предметов, мною описанных, владыка заметил только, что описание довольно сухо; нужно бы его оживить. Это замечание побудило меня внимательнее заняться порученным мне делом. Я принялся снова за труд. О результатах этого труда речь будет впереди.