Если жить, то действовать.
В конце декабря 1827 года Сухинов, Соловьев и Мозалевский, прикованные к железному пруту вместе с десятками каторжников, прошли Красноярск.
Горничная княгини Трубецкой Авдотья с письмом, зашитым в полушубок, подъезжала к селу Лыскову под Нижним Новгородом.
А действительный статский советник Горлов отвечал перед судом Правительствующего Сената. Он продолжал утверждать, что о назначении государственных преступников в Нерчинск он ничего не знал, никого к ним пускать не приказывал, а кандалы велел снять главным образом для того, чтобы лекарь Солухин мог оказать больным преступникам помощь.
Сенат запросил Лавинского: «Кем допущены до оных преступников как учитель Иркутской гимназии Жульяни и прочие лица (о именах коих объяснить подробно), так и лекарь Солухин, делавший по показанию Горлова сим преступникам помощь по снятии с них оков (ибо Горлов показывает, что он о допуске кого-либо к означенным преступникам приказания и дозволения не давал), кому именно из оных преступников лекарь Солухин подавал помощь и в чем таковая состояла?»
5 января 1828 года Лавинский получил от управляющего общей градской управы Иркутска донесение и немедля отправил это донесение в Сенат.
«…Все государственные преступники были здоровы и никакого лекарского пособия не требовали, и чтобы лекарь Солухин их пользовал, то сего не могло быть, потому что г. Солухин, будучи одержим болезнию, 24 числа того же августа в 10 часу вечера помер; иркутской гимназии учитель французского языка Жульяни и сын означенного действительного статского советника Горлова допущены были, равно как и надворный советник Павел Здор, тогда же по личному приказанию г. Горлова».
Итак, лекарь Солухин, на которого ссылался Горлов, умер за шесть дней до прибытия в Иркутск государственных преступников, а полицейский чиновник утверждал, что приход посторонних лиц – и в том числе собственного сына – разрешил лично Горлов.
Горлов запутался.
Между тем вновь допрошенный Жульяни признался, что подорожную для поездки в Александровский завод к государственному преступнику Давыдову подписал ему тот же Горлов. И что с ведома Горлова он, Жульяни, пробыл в заводе целые сутки.
Надежды оправдаться у Горлова уже не было.
К вечеру 12 февраля 1828 года черниговские офицеры пришли со своей партией в Читу. Их поместили в пересыльной тюрьме недалеко от острога, где находились их товарищи. Партию остановили на отдых. Дальше путь ее лежал к Большому Нерчинскому заводу.
Ранним утром следующего дня Трубецкая, Волконская и Муравьева были уже у тюремной ограды. Им разрешили говорить с черниговцами. Они провели вместе несколько часов во дворе тюрьмы.
Жены декабристов понимали, что эти трое вынесли куда больше, чем все остальные: полтора года шли они, закованные в ручные и ножные кандалы. Женщинам хотелось хоть как-то смягчить своим сочувствием эту страшную прихоть судьбы. Они плакали и называли черниговцев братьями.
От Нарышкиной они знали о замыслах Сухинова и заговорили с ним о том, что судьба их может перемениться к лучшему и что нужно надеяться.
– Надеяться на перемену? – спросил он шепотом, выдыхая тяжелый пар. – А что эта счастливая перемена изменит в моей душе? А Сергея Ивановича повешенного она воскресит?
Трубецкая почувствовала, что ей становится дурно. Она увидела веселое лицо Сергея Муравьева – тогда, в Киеве, когда она впервые узнала об их замыслах, – и услышала его голос: «Неужели вы полагаете, что мы не примем всех мер, чтобы победить?» А она сказала ему: «Ради бога, подумайте о том, что вы делаете! Вы погибнете сами и всех погубите!»
Бурое от морозов, со вспухшими пятнами обмороженной кожи, лицо Сухинова стало неподвижным.
– Это все он… он… его величество… будь он проклят! Разве он наказывает нас за бунт? Страданиями исправить хочет? Нет! Он нам мстит… Смерть Сергея Ивановича, страдания наши – это мщение слабой и злобной души! У него робкая и злобная душа… Он будет мучить наше отечество… Этого нельзя допустить!
Если бы черниговцев оставляли в Чите, Трубецкая без колебаний рассказала бы им о возможном побеге, о том, что их товарищи уже начали действовать. Но черниговцев вели дальше – не было смысла растравлять их души и подстегивать непреклонную решимость Сухинова.
– Я подниму Сибирь, – шепотом говорил Сухинов, глядя мимо собеседниц, – я подниму Сибирь – и тогда он ответит мне!
Трубецкая смотрела на него и узнавала решимость Сергея Муравьева. И она подумала, что, может быть, неистовый дух казненного вселился в этого высокого изможденного человека с бурым, припухшим от морозов лицом и застывшим взглядом.
Но красивый, веселый, изящный Муравьев был так не похож на него… Неизвестно, однако, каким бы он стал, пройди он пешком в кандалах семь тысяч верст.
– Я подниму Сибирь, – сказал Сухинов.
Соловьев и Мозалевский молчали.
В конце декабря 1827 года горничная Трубецкой Авдотья приехала в Лысково к князю Георгию Александровичу Грузинскому. Прочитав письмо от княгини Екатерины Ивановны, князь Георгий Александрович взял другое письмо, которое Авдотья тут же при нем достала, распоров полу полушубка, и отправил это письмо со своим человеком в Москву.
Сделал он это быстро и никого не оповещая, и потому титулярный советник и кавалер Путвинский узнал об этом не сразу. Но через некоторое время узнал и сообщил непосредственно в Москву генерал-майору Волкову, начальнику 2-го округа корпуса жандармов.
Письмо Трубецкой адресовано было матери Никиты Муравьева и графине Потемкиной. Никита Михайлович был один из составителей плана побега. А на мать его, добрейшую и благороднейшую Екатерину Федоровну, были едва ли не главные надежды в отношении денежной помощи. На нее, на Потемкиных и на Лавалей.
Для сыновей своих – а кроме Никиты сидел в Чите и младший брат его Александр, – для сыновей своих она на все была готова. Состояние ее было очень значительное. Позже Бенкендорф получал сведения из Москвы, что она тратит на сыновей весь свой двухсоттысячный годовой доход.
Жаловались московские жандармы и на то обстоятельство, что Екатерина Федоровна живет столь уединенно и замкнуто, что шпионить за ней, найти в ее доме доносителя совершенно невозможно. Но зато генерал-майор Волков отводил душу на графах Потемкиных и князьях Грузинских. Уж в их домах для шпионства были все возможности.
Авдотья приехала в Москву в начале января 1828 года – сразу вслед за письмом, а в середине месяца отправилась в Петербург к Лавалям.
Потемкины, граф и графиня, и Муравьева часто и подолгу совещались, и к возвращению Авдотьи из Петербурга в феврале все было решено и подготовлено. Они ведь еще с августа 1826 года, когда проезжала Москву княгиня Екатерина Ивановна, ждали, что такой момент настанет.
Граф Потемкин призвал бывшего своего камердинера, а ныне московского мещанина Данилу Васильевича Бочкова, для этой цели в свое время отпущенного на свободу. Хотя тогда и неясно было, как именно придется действовать.
В немногих вещах, посылаемых с Бочковым, тщательно спрятаны были письма. А главное – вручен ему был пакет с деньгами. Большими деньгами. Для отвода глаз и для помощи с ним отправлялась дворовая девушка Аграфена.
Поскольку совещания происходили в доме Муравьевой, то генерал-майор Волков мало что знал об этих приготовлениях. Собственно, кроме приезда из Сибири Авдотьи и разъездов ее между Петербургом и Москвой он до конца марта не знал ничего определенного.
14 февраля 1828 года Сухинов, Соловьев и Мозалевский вышли из Читы и 16 марта добрались до Большого Нерчинского завода, расположенного в 270 верстах от Нерчинска и в 20 верстах от китайской границы. От Киева до китайской границы черниговцы шли 1 год 6 месяцев и 11 дней.
Сдав государственных преступников местным властям, сопровождавшие их кордонные казаки потребовали, чтобы кандалы с преступников были сняты и им, казакам, отданы. Они предъявили и письменное предписание своего командования – кандалы привезти обратно.
Черниговцев расковали, а так как не было специального предписания держать их закованными, то заковывать заново не стали.
Поскольку прибыли они с арестантской партией, как простые каторжники, то все трое были отправлены в Зерентуйский рудник, а не в Читу.
Так рассудило местное начальство.
Там они поселились в избе бывшего солдата-семеновца, сосланного сюда после бунта Семеновского полка. Вообще, среди каторжан в Зерентуе было много бывших солдат – и гвардейцев, и армейцев, как, впрочем, было много их раскидано по всей Сибири. Декабристы встречали их повсюду. Это был горючий материал. И это были люди, обученные драться.
Сухинов это прекрасно понимал. Сам много лет служивший солдатом, он умел находить с этими людьми общий язык без малейшего труда.
Он вообще нравился самым разным людям. Его сослуживец, соратник по черниговскому восстанию, спутник по крестному пути в Сибирь барон Соловьев писал уже после гибели Сухинова: «Как теперь смотрю на него: высокий, стройный рост, смуглое выразительное лицо, глаза быстрые, проницательные: эта задумчивость, даже некоторая суровость в выражении глаз приковывали внимание при первом на него взгляде. Но кто знаком был с Сухиновым, кто знал душу его, тот неохотно с ним расставался. Он отличался: особенной простотой в обращении, неуклонным постоянством в делах, кротостью, приветливостью, редкой исполнительностью и сметливостью по службе. Справедливо отличенный большой доверенностью, Сухинов вместе с тем пользовался любовию и уважением товарищей, даже привязанностию солдат, несмотря на то что был строг с последними».
Поселившись в Зерентуе, Сухинов в первые же дни собрал вокруг себя и подчинил своей воле вожаков буйной и угрюмой каторжной толпы. Это были: Павел Голиков, бывший фельдфебель учебного карабинерского полка, Василий Михайлов, бывший фельдфебель-гвардеец, Василий Бочаров, сын астраханского купца. Причастен был к делу и целовальник зерентуйского кабака, бывший гусарский юнкер Птицын. И еще несколько человек.
Горбачевский, со слов Соловьева, очевидца событий, писал о них: «Голиков, Бочаров и трое их товарищей были, каждый в своем роде, весьма замечательные люди и отличались от презренной толпы обыкновенных воров и разбойников. Ни страх наказания, ни видимая опасность не могли удержать их ни в каких замыслах; будучи доведены до крайней нищеты и унижения, не имея никакой надежды к избавлению, испытывая беспрерывно несправедливости, они были ожесточены против всяких нахальств… При всем своем унижении они отличались от всех других ссыльных каким-то особенным над ними влиянием и, видимо, везде брали над своими товарищами поверхность. Голиков поражал всех диким и независимым своим нравом; какая-то душевная сила возвышала его над всеми другими и приводила в трепет самых закоснелых, отчаянных воров и разбойников».
Все эти люди не раз были биты кнутом. Прошлое их было перечеркнуто позором, будущего при обычном ходе жизни у них не было. Настоящее их было страшно.
Вот как описывал очевидец сибирский винокуренный завод тех времен: «Положение рабочих оказалось самое печальное. Они, находясь денно и нощно у огня, и лохмотья свои обожгли, босы и полунаги… Они, отбыв свою смену, заливали свое горе водкою, которую, по тамошнему заведению, дарит им винокур, и, оглодав кусок хлеба, утомленные, бросались тут же в виннице, у огня, предаваясь сну».
В горных заводах было ненамного лучше.
И так день за днем, год за годом – всегда. Бессрочная каторга.
В лучшем случае – если каторга была на определенный срок – они могли выйти на поселение больными, измученными, раздавленными.
Эти люди были готовы на все. Попав в соответствующую ситуацию, они рискнули бы своей постылой жизнью в надежде изменить ее.
Мелких бунтов было много. Но не было центра. Не было вождя.
Сухинов решил взять на себя эту роль.
В конце марта он уже сговорился с Голиковым. Этот могучий и отчаянный человек почувствовал в Сухинове родственную, но более высокую натуру и полностью ему покорился. Он готов был выполнять любые его поручения.
Они стали осторожно вербовать сообщников. Собирать оружие.
Кончался март 1828 года.
В конце марта 1828 года вернулись в Читу посланные Завалишиным на Амур раскольники и объявили, что порогов по Амуру нет.
Побег стал реален.
Теперь все дело было в том, что ответят родные и друзья из Москвы и Петербурга. Пришлют ли денег.
В то время в Чите еще не знали, добралась Авдотья до Москвы или нет.
А в Москве началась новая цепь событий.
28 марта генерал-майор Волков доносил из Москвы Бенкендорфу:
«Секретно.
С места ссылки государственных преступников жена бывшего полковника князя Сергея Трубецкого, урожденная графиня Лаваль, прислала в Москву к тайной советнице Муравьевой служанку свою Авдотью, которая после нескольких дней пребывания ее здесь ездила в С.-Петербург к графине Лаваль, а по возвращении назад привезла с собою врученный ей графинею зимний салоп и другие женские уборы, в которых будто бы зашиты письма. Все сии вещи доставлены были госпоже Муравьевой, а ею переданы графине Потемкиной, урожденной княжне Елизавете Трубецкой, родной сестре сосланного брата. Она и муж ее граф Потемкин 18 числа сего марта отправили в Сибирь к помянутой Трубецкой нарочным на почтовых бывшего при графе камердинером прежнего крепостного, а ныне московского мещанина Данилу Васильевича Бочкова, человека им преданного, тайного и хитрого, и с ним дворовую девку Аграфену Николаеву, вручив им знатную сумму денег и все вышеизложенные вещи. Означенная же служанка Авдотья осталась в услужении у госпожи Муравьевой».
Волков присыпал письмо песком, подождал, пока оно высохнет, положил сверху чистый лист и стал писать инструкцию, которую его офицер должен был прочитать агенту, живущему в доме Потемкиных.
«Старайся всеми мерами узнать подробно…»
Он думал о том, зачем понадобилось этим господам Потемкиным, Муравьевым, Лавалям посылать с какими-то жалкими дамскими тряпками столь доверенного человека, как Бочков, – «человека тайного и хитрого». История внезапного перехода Бочкова от крепостного состояния в вольное была известна Волкову от своего агента. Все вместе это было довольно странно. Волков знал, что граф долгие годы держал Бочкова неотлучно при себе и вдруг…
Поездка Бочкова могла иметь только одно объяснение – он вез что-то особо важное. Очевидно, в письмах, зашитых в салопе, содержались какие-то сугубо преступные замыслы. И деньги – сумма, сильно превосходящая дорожные расходы. Зачем?
Волков знал, что государственным преступникам вообще запрещено иметь на руках деньги, а их женам – можно в ограниченном количестве. Таким образом, были все основания предположить, что деньги, посланные с Бочковым, попадут, минуя законные пути, прямо в руки преступников и могут быть использованы на достижение преступных целей.
Деньги, которые Трубецкая и Волконская дали черниговским офицерам в Чите, подошли к концу. Но тут – в начале апреля – приехал в Зерентуй под каким-то предлогом человек из Читы – от Волконского – и передал еще денег. Целью этой поездки была не только помощь зерентуйским каторжанам. В Читинском остроге хотели убедиться, что Сухинов не привел в исполнение свои намерения. В Чите, после возвращения раскольников с Амура, все жили ожиданием вестей из Москвы. При попытке мятежа в любом конце Нерчинского края бдительность властей сразу возросла бы.
Посланец Волконского уехал обратно в полной уверенности, что в Зерентуе все спокойно, черниговцы обживаются, собираются покупать себе избу. Присланные деньги пришлись очень кстати.
На самом деле все было не так.
Соловьев и Мозалевский жили в постоянной тревоге. Они, разумеется, видели, к чему идет дело, хотя Сухинов ни слова им не говорил. На их робкие попытки остановить его он отвечал: «Не бойтесь, я вас не замешаю. Вы ничего не знаете».
Была у Соловьева и Мозалевского и еще одна причина для беспокойства. На своих людей Сухинов много тратил. Он купил Голикову сапоги и штаны, купил штаны Бочарову, ибо те ходили совершенно оборванные.
Но главным образом деньги уходили на водку, которую он, сам не пивший, покупал своим единомышленникам. Пить – было потребностью каторжан. Только так можно было заглушить отчаяние. А теперь, когда появилась надежда на избавление, они пили, поддерживая в себе решимость.
Касса у черниговцев была общая. Они с самого начала постановили не давать друг другу отчета в тратах. И. Соловьев с Мозалевским ни словом не упрекнули Сухинова. Но деньги таяли, и они видели, как снова приближается нищета.
Сухинов между тем действовал вдохновенно. Он знал, что это его последняя возможность. Он не собирался жить в неволе. И оставить неотомщенными обиды он тоже не мог.
Он мало спал по ночам. Он продумывал, глядя в темноту, будущие свои действия, собирал в уме все, что удалось ему узнать о топографии этого края и воинских силах, охранявших заводы… И перед глазами неотступно стоял Сергей Иванович Муравьев-Апостол, каким он часто его видел в двадцать пятом роковом году, – в расстегнутом сюртуке с большими штаб-офицерскими эполетами, улыбающегося своей умной и доброй улыбкой, рассказывающего ему, Сухинову, о будущем устройстве России, о древних республиках, об испанском полковнике Риеге, о новгородской свободе и долге всякого честного и благородного человека.
– Подождите, Сергей Иванович, – беззвучно говорил ему Сухинов. – Подождите, уже недолго. Они нам ответят.
Ему удалось съездить в Нерчинский завод, и там он познакомился с Алексеем Пятиным, каторжанином из солдат. Поговорил с ним откровенно, и Пятин обещал содействовать. Теперь надо было ждать, пока сойдет снег и тайное сообщение с заводами легче будет поддерживать.
Сухинов тайком купил себе ружье и кинжал, собрал пороху, достал при помощи Голикова свинца и вечерами лил пули. Это все нужно было ему для самого первого момента. А там оружия будет вдоволь.
Сухинов, Голиков и Бочаров составили как бы директорию.
План они разработали надежный. И притом – единственно реальный.
Собрав человек двадцать надежных людей, ночью напасть на солдатскую казарму, обезоружить рудничный караул, арестовать начальство, вскрыть пороховой склад, вооружиться отобранным у солдат оружием, тех, кто захочет, присоединить к себе – как солдат, так и каторжников – и идти форсированным маршем на Нерчинский завод. Там, соответственно, разоружить команду, увеличить свой отряд и двигаться от рудника к руднику, от завода к заводу. И так – до Читы. Освободить из острога государственных преступников и вместе с ними разработать дальнейшие планы.
Реален ли был этот план?
Вполне.
Взять власть в Зерентуйском руднике, охраняемом горстью плохо вооруженных солдат, было несложно. Все остальные рудники и заводы охранялись столь же слабо. Отряд в полторы-две сотни вооруженных решительных людей во главе с таким человеком, как Сухинов, и состоящий при этом в значительной степени из старых солдат, определенно стал бы хозяином положения. Он увеличивался бы от рудника к руднику, а властям нечего было бы ему противопоставить. Разбросанные по всему краю караульные команды невозможно было собрать в один кулак хотя бы потому, что в оставленных ими пунктах немедленно началось бы возмущение каторжан.
В Чите к восставшим примкнули бы, конечно, отнюдь не все. Но часть определенно бы примкнула, обеспечив сухиновскую армию офицерским составом.
При значительных человеческих ресурсах восстания, при обширности и пустынности территорий, обеспечивающих восставшим свободу маневра, при отдаленности значительных войсковых частей – не ближе Иркутска, – а следовательно, при необычайной растянутости их коммуникаций карательные операции против восставших были бы крайне сложны.
И – что важно, как уже говорилось, – костяк повстанческой армии составили бы обученные солдаты, сосланные в Сибирь из армейских и гвардейских частей.
Так виделось это воспаленному воображению Сухинова.
Да, массовый бунт каторжан был вполне возможен. Если – опять-таки – вспомнить малочисленность и слабую обученность гарнизонных солдат, охранявших рудники, многие из которых по своему психологическому складу и настроению были ближе к охраняемым, чем к своему командованию, озлобленность и отчаянную решимость тысяч ссыльных солдат, которым мало было что терять, свирепость разбойников и убийц, для которых мятеж был желанной возможностью посчитаться со своим начальством, учитывая все это и то, что было сказано ранее, можно утверждать, что в случае удачи на Зерентуйском руднике у властей не было шансов обуздать эту грозную стихию до прибытия крупных воинских сил из России.
Сухинов был прав. Он мог поднять Сибирь.
Но вряд ли его мечтания совпадали с возможной реальностью.
Он не был разбойником. Он был офицером и другом Сергея Ивановича Муравьева-Апостола. Его возбужденному мстительному воображению представлялись отряды каторжан, предводительствуемые его товарищами по тайному обществу, устанавливающие справедливость и добывающие свободу на необъятных просторах Сибири. И главное – это был его ответ деспоту, убийце его друга.
Но если отвлечься от сухиновских мечтаний, то реальность предстанет в ином обличье.
Во-первых, мало кто из узников Читы согласился бы возглавлять эту каторжную армию.
Во-вторых, надежды Сухинова, что при всей его брутальности и силе воздействия на окружающих удастся даже с помощью верных соратников, таких как Голиков, удержать под контролем взбунтовавшуюся массу, скорее всего, были иллюзорны. Сухинов хотел в это верить. Но получившие волю каторжане очень скоро вышли бы из подчинения. Уж если этот процесс начался в Черниговском полку, строевой части, с большинством офицеров на своих местах, с любимым Муравьевым-Апостолом во главе, то чего можно было ждать от разношерстной одичавшей в нечеловеческих условиях толпы?
Когда через три года восстали военные поселяне под Новгородом и Старой Руссой – не каторжане, а еще вчера законопослушные мужики, то мятеж вылился в хаос насилия, в жестокое уничтожение офицеров и чиновников вместе с семьями, а потом захлебнулся в растерянности и незнании – что делать дальше.
Повторяю, крайне маловероятно, чтобы Сухинову с ближайшими соратниками удалось обуздать, оседлать мятежную стихию и превратить ее в нечто подобное организованной боевой силе.
В случае удачи на Зерентуйском руднике – каковая была вполне вероятна, – мы получили бы сибирскую пугачевщину в еще более ожесточенном и хаотичном варианте, со всеми ее ужасами, но без ее целеустремленности. У Пугачева было дисциплинированное и сплоченное ядро, – яицкие казаки, на которых он опирался. На втором этапе у него были отряды уральских мастеровых с их профессиональной спайкой.
Ничего этого не было у Сухинова.
Была всепоглощающая ненависть. И жажда мести.
Кровавый хаос в Сибири, конечно, был бы тяжелым ударом для Николая. Мятеж ронял его престиж перед Европой – мало ему было крови 14 декабря! Потребовались бы огромные усилия для подавления мятежа на гигантских пространствах и в тысячах верст от основных воинских сил.
Поручик Сухинов достойно воздал бы за смерть Муравьева и собственное унижение.
Но высвобожденный им ураган ненависти с высокой степенью вероятности поглотил бы в конце концов и его самого, и читинских узников…
Как бы то ни было – он готовился.
Шел апрель 1828 года.
4 апреля 1828 года Бенкендорф, не менее Волкова обеспокоенный донесениями агентов, отправил предписание генерал-губернатору Восточной Сибири Лавинскому:
«Секретно.
Милостивый государь
Александр Степанович!
Получив от г. начальника 2-го округа корпуса жандармов генерал-майора Волкова записку об отправлении будто бы графом Потемкиным в Сибирь человека Данилы Васильевича Бочкова и девки Аграфены Николаевой с деньгами, вещами и письмами к жене государственного преступника Трубецкого, я счел нужным сообщить сие Вашему превосходительству. Не угодно ли будет Вам, милостивый государь, принять надлежащие меры предосторожности».
Сам Бенкендорф тоже задумался о том, какие же меры теперь ему принять со своей стороны. Бочков выехал из Москвы две недели назад. Даже больше, Нижний Новгород он давно миновал. Необходимо было послать сверхсрочного фельдъегеря, который бы Бочкова обогнал и предупредил Лавинского.
Перехватывать Бочкова на промежуточных станциях было делом хлопотным и ненадежным, а Иркутска ему не миновать.
В тот же день, 4 апреля, из Петербурга в Иркутск выехал курьер.
24 марта 1828 года московский мещанин Данила Васильевич Бочков прибыл вместе со своей спутницей в Лысково.
Аграфену Николаеву отправили отдыхать в девичью, а Данилу Васильевича князь Георгий Александрович велел привести в кабинет.
Князь Грузинский, иссохший, седой, с черными бровями и усами, молча взял у Бочкова письмо племянницы своей, графини Потемкиной. Прочитал. Велел Бочкову сесть, что было удивительно. Князь Георгий обычно строго, а иногда и яростно охранял расстояние между собой и простыми смертными. Не говоря уж о людях вроде Бочкова. Но тут он изменил обычаю.
Они поговорили вполголоса – недолго, минут двадцать. Потом князь велел позвать сына, князя Ивана.
Князь Иван служил в Конной гвардии. Но сейчас он был в отпуску по болезни. Подозревали у него чахотку.
Он пришел. Князь Георгий Александрович дал ему прочитать письмо и велел Бочкову повторить то, что передано было графиней Елизаветой Петровной на словах.
Когда Бочков кончил, князь Георгий Александрович сказал:
– Я в ваши шалости мешаться не намерен. Знать о них ничего не знаю и знать не хочу. Денег дам. Скупым никогда не был. Доедешь туда… скажи им от меня – Бог помощь… А что обещал княгине Катерине… Каташе… то все сделаю. Обратно поедешь – все сделаем…
Молодой князь молчал.
Бочков пробыл в Лыскове пять дней.
29 марта Бочков и Аграфена отправились дальше.
Молодой князь их провожал. Перед тем как Бочкову садиться в сани, он сказал:
– Увидишь там князя Одоевского, скажи ему, что он мне брат… Что душа моя – с ним. Что мне душно здесь и стыдно…
С князем Одоевским они служили в Конной гвардии.
О посещении этом и об отъезде узнал 30 марта титулярный советник и кавалер Путвинский. И отправил донесение непосредственно генерал-майору Волкову в Москву.
Волков обдумал донесение, сопоставил с донесением агента из дома Потемкиных и 11 апреля 1828 года отправил суммирующее донесение Бенкендорфу:
«Секретно.
Отправленные от графини Потемкиной и госпожи Муравьевой в Нерчинск здешний мещанин Данило Бочков и дворовая девка Аграфена Николаева с письмами и посылками к сосланным туда преступникам бывшему князю Трубецкому и Муравьеву (о чем я имел честь доносить Вашему превосходительству 28 числа прошедшего марта месяца докладною запискою под № 142) по выезде своем из Москвы приехали 24 марта Нижегородской губернии Макарьевского уезда в село Лысково к князю Георгию Александровичу Грузинскому (родному дяде Трубецкого и Потемкиной). И пробыв у него пять дней, снабженные им и сыном его князем Иваном Грузинским, как говорят, знатною суммою денег и письмами, отправились в дальнейший путь к Нерчинску. Уверяют люди графини Потемкиной, что Бочков на обратном пути оттуда в сентябре месяце остановится также в Лыскове и все, что будет вручено ему женою Трубецкого в Сибири, доставит в собственные руки князя Грузинского. А уж он сам или через своего нарочного перешлет по адресам в Москву и в С.-Петербург. Заключают также, что сын его князь Иван, служащий в Конной гвардии, если бы в эпоху 14-го декабря 1825 года не находился в отпуску или ремонтером, то неминуемо участвовал бы и сам в деле тех преступников».
Получив 16 апреля это послание и удостоверившись окончательно, что дело серьезное, Бенкендорф решил заблаговременно принять меры и по перехвату Бочкова на обратном пути.
18 апреля он отправил письмо генералу Бахметеву:
«Секретно.
Милостивый государь
Алексей Николаевич!
Я получил известие из Москвы, что отправленный потайным образом в Нерчинск московский мещанин Данило Бочков и дворовая девка Аграфена Николаева с письмами и посылками к государственным преступникам Трубецкому и Муравьеву приехали 24 марта Нижегородской губернии в село Лысково к князю Георгию Александровичу Грузинскому и, пробыв у него пять дней, были снабжены от него и сына его князя Ивана, как уверяют, значащею суммою денег и письмами и отправлены далее к Нерчинску. Говорят, что Бочков на обратном пути в сентябре месяце остановится также в Лыскове и все, что ему будет вручено женою Трубецкого в Сибири, доставит в собственные руки князя Грузинского, который уже сам или через нарочного перешлет доставленное в С.-Петербург и Москву.
Вследствие сего я покорнейше прошу Ваше Высокопревосходительство обратить особое Ваше внимание на сие обстоятельство и собрать ближайшие сведения о справедливости сих известий, приказать принять надлежащие меры к приостановлению мещанина Бочкова, если оный точно на обратном пути будет следовать в село Лысково, и отобрать у него все письма, кои при нем найти можно».
Генерал от инфантерии Бахметев без особого труда прочитал в этом письме несомненный упрек.
У него под боком – в Лыскове, – у его родственников, останавливается, как и в 1826 году, человек, нарушающий законы, везущий тайные письма государственным преступникам, а шеф корпуса жандармов узнает об этом из Москвы, но отнюдь не от нижегородского генерал-губернатора, и вынужден подсказывать ему, генерал-губернатору, решения, которые тот сам должен был принять.
Больше всего Бахметева раздражила осведомленность Бенкендорфа о том, что делается в Лыскове. Это означало, что в Нижнем Новгороде есть тайные агенты, о которых он не подозревает. И есть они в самом Лыскове. И князь Георгий об этом не знал. А надо бы ему знать на будущее…
Бахметев ответил Бенкендорфу коротким письмом, в котором обещал меры к задержанию мещанина Бочкова принять.
Затем он вызвал чиновника для особых поручений Путвинского и велел ему выяснить, действительно ли приезжал кто в марте к князьям Грузинским или это одно вранье. И если это правда, то к сентябрю установить на заставах в Нижнем соответствующий надзор.
В правдивости присланных из Петербурга сведений Путвинский, естественно, не сомневался. Он сам их туда отправил. Что же касается надзора в Нижнем, то у него насчет поимки мещанина Бочкова были несколько иные планы. Но делиться с генерал-губернатором он ими пока не стал.
13 мая 1828 года, в воскресенье, Сухинов, у которого в Зерентуе все было готово к выступлению, послал в Нерчинский завод Бочарова, чтоб тот увиделся с Алексеем Пятиным и узнал, подготовил ли Пятин людей в заводе.
Вечером, около 11 часов, Бочаров вернулся обратно, пришел в казарму, в которой жили каторжане. Голиков еще не спал. И Бочаров сказал, что толку от его похода не было. Пятина он долго искал, найти не мог: по случаю праздника все были пьяные. И вдруг встретил Пятина на улице. Он тоже был пьян, и четверо солдат вели его в полицию.
Наутро Бочаров с Голиковым пришли к Сухинову и сообщили о результатах разведки. Сухинов выругался. Вместе они подсчитали приставших к ним людей. Получалось достаточно. Решили выступить в ночь с 24 на 25 мая, когда снег совсем сойдет и двигаться от рудника к руднику будет сподручнее. Да и теплее будет, а то все раздеты.
Чем ближе подходил день мятежа, тем легче становилось на душе у Сухинова, тем меньше огорчали и раздражали его печальные и осуждавшие лица Соловьева и Мозалевского. Они не понимали, к какому великому подвигу готовится он, Сухинов, и все, кто с ним пойдет.
– Уже скоро, – говорил Сухинов казненному Муравьеву, – уже совсем скоро, незабвенный мой Сергей Иванович.
В Читинском остроге между тем со дня на день ожидали вестей из столиц.
20 мая 1828 года Данила Васильевич Бочков и Аграфена Николаева остановились за несколько станций от Иркутска. Бочков снял пол-избы, и три дня они жили там. Бочков прогуливался по станции, встречал почтовые тройки от Иркутска. На третий день приехал на станцию человек в тулупе поверх поддевки, по виду – небогатый купец. Они переглянулись с Бочковым, пошли в трактир. Потом отправились в избу, где ждала Аграфена, и Бочков отдал человеку в поддевке узел и бумажник.
На следующий день утром Бочков и Аграфена поскакали дальше к Иркутску.
В Читинском остроге ждали вестей, не подозревая, что судьба их замысла решается в Зерентуйском руднике.
В Зерентуйском руднике наступило 24 мая 1828 года.
Вечером этого дня должно было начаться восстание.
Выписка из следствия, произведенного сначала Нерчинскою горною конторою, потом господами берггауптманом Киргизовым, коллежским секретарем Нестеровым и прапорщиком Анисимовым:
«Рапортом Нерчинская горная контора от 28 числа мая сего 1828 года донесла, что 24 числа того мая пополудни в 3 часу по приезде г. управляющего тою конторою из Кадаинского в Зерентуйский рудник явился к нему ссыльный Алексей Казаков в пьяном виде и объявил, что из числа проживающих в Зерентуйской казарме ссыльно-рабочих Павел Голиков, Василий Бочаров, Федор Моршаков, Семен Семенцов, Василий Михайлов и Тимофей (коего прозвания не припомнит) и другие, коих он поименно не упомнит же, числом около двадцати человек, согласились в ту ночь под предводительством ссыльного Ивана Сухинова, сосланного за участие в государственном возмущении, собраться в назначенное ими место и, учиня побег, забрать наипервее из цейхгауза при том Зерентуйском руднике солдатские ружья с патронами, потом идти вооруженными в казармы того же рудника и принудить рабочих к побегу с ними, разбить тюрьму и освободить всех арестантов, потом зажечь все селение при Зерентуйском руднике, идти в Нерчинский завод и далее, истребляя все, что только будет упорствовать против исполнения их желания, и что он, Казаков, и обещание в том дал, но, обдумав сие злостное предприятие, решился о том объявить…»
Совершив этот «подвиг», Казаков пошел в тайное место на околице, где была у него спрятана бутылка, и выпил ее. Потом пошел ходить по улицам. Встретил Моршакова и сказал ему, подмигивая:
– Все, Федя, кончились ваши затеи…
– Это отчего же? – спросил Моршаков.
– Поди к управляющему, справься, – сказал Казаков и снова подмигнул.
Моршаков все понял и бросился разыскивать Голикова.
Через полчаса, нагулявшись, Казаков отправился в казарму поспать. Но у самой казармы встретил Бочарова. Бочаров обнял его и сказал, что в березняке ждет их Голиков с двумя штофами. Казаков мало что уже соображал и без слова пошел в обнимку с Бочаровым в рощу. Голиков шел за ними следом.
Когда они вошли в рощу, Бочаров отпустил Казакова, и тот, качаясь и напевая что-то, остановился, схватившись за березу. На березах пробились первые листочки.
Голиков, подобрав с тропинки камень, подошел к Казакову.
– Донес управляющему, Алешенька? – спросил он.
– Донес, Паша, донес, чего ж делать-то, донес… – пробормотал Казаков.
– Напроказил ты, брат, – сказал Голиков и ударил изо всей своей страшной силы Казакова камнем за ухо.
Казаков выдохнул и упал. Голиков добил его.
Потом они с Бочаровым оттащили тело к старому шурфу, сбросили туда и засыпали щебнем.
На обратном пути зашли на ключ. Голиков отмыл кровь с рук. Придя в селение, взяли у Птицына вина в долг на двадцать копеек и выпили.
Тут же у кабака какая-то девочка сказала им, что их ищут солдаты.
Генерал-губернатор Восточной Сибири Лавинский – шефу жандармов Бенкендорфу:
«Секретно.
26 мая прибыли в Иркутск из Москвы отправленные графиней Потемкиной Бочков и Николаева. По предварительному распоряжению на самом въезде в город были они остановлены полицией и имеющиеся при них вещи все без исключения доставлены в дом гражданскому губернатору, который лично сам при отряженных мною двух советниках освидетельствовал самым тщательным образом и вскрыл предъявленные Бочковым два конверта, адресованные на имя сего губернатора.
В вещах, которым имею честь препроводить реестр, не оказалось никаких вложений, и как в числе оных не найдено также упоминаемого в препровожденной от Вашего превосходительства записке зимнего салопа, то уничтожается и само подозрение, будто в сих вещах были зашиты письма.
В конвертах, к гражданскому губернатору адресованных, заключались: в первом письмо к нему графини Потемкиной, которым просит об отправлении прибывшей с Бочковым девки к Трубецкой; а во втором: письмо а) к Василию Львовичу Давыдову от Петра Львовича Давыдова с посылкою турецкого табаку; б) к Марье Волконской с извещением о домашних ее обстоятельствах; в) к Владимиру Лихареву от жены его; д) к Сергею Трубецкому и жене его, оба с извещением об отправленных письмах; е) к Осипу Поджио от жены его, которое будет представлено гражданским губернатором в III отделение е. и. в. канцелярии.
У Бочкова и прибывшей девки никаких денег, кроме остатков от дорожных издержек, также не найдено, а между собственными вещами Бочкова оказались письма к 1) Павлу Волкову в Иркутск от родных; 2) к Илье Обедину от девки Авдотьи Никифоровой; 3) к Ив. Борисову в Тобольск от жены его; 4) к девушке, находящейся в услужении у Елизаветы Нарышкиной. Все сии письма заключают уведомление единственно о домашних обстоятельствах; 5) к Екатерине Трубецкой от девки, бывшей у нее в услугах, которая просит отпускной. И наконец, несколько черновых писем Бочкова, содержащих о его пути и следовании. Письма и посылки, следующие в Читу, как не заключающие ничего недозволенного, будут препровождены к коменданту при Нерчинских рудниках генерал-майору Лепарскому. Мещанин Бочков имеет возвратиться из Иркутска в Москву, а девка Аграфена отправлена будет в Читу с предварительным уведомлением о том генерал-майора Лепарского.
Чтоб меру предосторожности по сему случаю еще более удостоверить, я предписал гражданскому губернатору рассматривать с особым вниманием посылки, которые могут быть получены с почтой для доставления Трубецкой, но если бы послан был зимний салоп, то освидетельствовать оный тщательно, сняв с него и самый верх, если будет покрыт и простеган».
Между тем зимний салоп и бумажник с деньгами уже двигались в сторону Читы.
Бочков в начале июня выехал из Иркутска на запад, но на той же станции, где встретил он человека в поддевке, он остановился, сказал смотрителю, что заболел и дальше ехать не может. Там он и остался поджидать ответа из Читы.
Голикова и еще несколько человек, названных Казаковым, арестовали.
Бочаров бежал.
Сухинова арестовали, заковали в кандалы и посадили отдельно.
Раздавленный гибелью последней надежды на свободу и отмщение, Голиков сразу же заговорил.
«Ссыльный Голиков сознался во всех замыслах к произведению вышеозначенных злодеяний, дополняя при этом, что, сверх тех предприятий, хотели они еще разбить пороховой подвал, кладовую и вынуть из них порох, денежную казну, принудить вооруженной рукою всех к бунту и побегу и, набрав таким образом сильную разбойническую шайку, идти с нею по всем заводам и рудникам, приглашая и принуждая с собою всех, и достигнуть до Читинского острога, из коего освободить всех государственных преступников, наконец, что к предприятию всех сих злодеяний был и ссыльный Бочаров подговорен помянутым Сухиновым…»
Это было 25 мая 1828 года.
26 мая, когда гражданский губернатор Цейдлер рылся в багаже Данилы Васильевича Бочкова, в Нерчинском заводе был допрошен Сухинов.
Он не признал за собой никакой вины. Привели Голикова. Голиков повторил свои показания. Сухинов смотрел на него со спокойным презрением и отрицательно качал головой.
На следующем допросе – через четыре дня – Голиков начисто отказался от возводимого на Сухинова обвинения.
«Во вторичном же допросе, отобранном в той же Нерчинской горной конторе 31 числа того же мая, помянутый Голиков показал, что он сговор с вышеописанным ссыльным к побегу учинил в пьяном образе, от ссыльного ж Сухинова хотя в разговорах и слышал об одном только побеге, и то из одного сожаления, что многие ссыльно-рабочие очень в бедном положении, и если бы он был в таковом же, то б непременно учинил побег или лишил себя жизни, по каковому поводу он, Голиков, и приглашал вышеописанных ссыльных, но о прочих обстоятельствах, как-то: о заборе из военного цейхгауза ружей с патронами и прочих злостных умыслах вовсе он, Голиков, от Сухинова и никогда не слыхал…»
1 июня в Нерчинский завод приехал для производства следствия берггауптман Киргизов. Он прочитал записи допросов и велел привести Голикова.
Когда того привели, Киргизов подошел к нему и изо всей силы ударил бывшего фельдфебеля учебного карабинерского полка по лицу тростью.
Голикова били несколько дней подряд.
Он стоял на своем – Сухинов ни к чему его не подговаривал.
31 мая 1828 года начальник Нерчинских заводов берггауптман фон Фриш отправил генерал-майору Лепарскому, коменданту при Нерчинских рудниках, донесение о событиях в Зерентуе.
7 июня Лепарский получил донесение фон Фриша.
Немедленно была усилена охрана Читинского острога. Войска приведены в боевую готовность. Всякое сообщение между рудниками было строго пресечено.
Побег становился невозможным. Читинские узники это поняли.
Причину они тоже узнали.
8 июня Лепарский отправил рапорт начальнику Главного штаба Дибичу.
28 июля генерал-лейтенант Селявин, вице-президент кабинета его императорского величества, получив известия из Нерчинского завода, отправил фон Фришу строгое предписание:
«1-е) принять деятельнейшие меры к преследованию и открытию скрывшегося преступника Бочарова; 2-е) усилить караулы и надзор за ссыльно-рабочими во всех рудниках и заводах в предупреждение подобных происшествий; 3-е) как из донесения видно, что ссыльно-рабочие, участвовавшие в сем происшествии, были в пьяном виде, то обратить должное внимание к отвращению их от пьянства, а между тем донести, почему они допущены к питью вина в самые даже рабочие дни…»
Между тем Лепарский в рапорте, сопровождающем донесение фон Фриша, писал вещи, над которыми в Петербурге очень задумались, хотя ничего нового в рапорте и не содержалось.
Лепарский писал: «По сему случаю не меньше поставляю моей обязанностью доложить и о том, что, сколько по разным соображениям понимать мне можно, я примечаю, что открывающиеся заговоры каторжно-ссыльных в заводах оказывают ежегодно более замысловатости. Так и в прошлом году одна партия, два раза взбунтовавшаяся, хотя и не была сильнее 25-ти человек и впоследствии почти на самой черте китайской границы побеждена пограничными казаками, но при своей защите производила, наступая и отступая, правильные эволюции, имея в предмете напасть на разные рудники, присоединить к себе убеждением или силою, под лишением жизни, каторжно-ссыльных и, таким образом усилясь, следовать по рубежу китайской границы, с направлением своего побега к Бухарии. Таких планов в прежние времена предпринимаемо не было.
Для предупреждения на будущее время подобных злонамерений или для укрощения оных при самом их открытии я осмеливаюсь Вашему сиятельству представить, что скорое укомплектование и усиление весьма слабого 5 горного батальона необходимо нужно, который совершенно утомлен по малолюдству отправлением самой тяжелой и едва ли где равной по всей империи службы. Да к тому же край, имеющий в длину более тысячи двухсот верст, отделенный от России цепью гор Яблонового хребта и морем Байкалом, имеющий для наблюдения за внутренним спокойствием оного не более нескольких небольших инвалидных команд и одного казачьего Забайкальского полка, раскомандированного для провожания ссыльных по этапам и где этапных команд вовсе не состоит, требует необходимого умножения воинской силы хотя в Нерчинском заводе, куда ссылаются столь вредные для общества люди, а в числе коих попадаются часто самые утонченные злоумышленники».
Из рапорта этого было совершенно ясно, что идея вооруженного захвата рудников и заводов, как говорится, носилась в воздухе Нерчинского края и что при попытке сколько-нибудь серьезного возмущения разбросанные по всему краю малочисленные воинские команды не могли оказать должного сопротивления.
Речь шла о том, что возмущение в Сибири – дело реальное.
29 июля товарищ начальника Главного штаба граф Чернышев предложил генерал-лейтенанту Селявину «войти в ближайшее рассмотрение предположений генерал-майора Лепарского и принять меры к скорейшему усилению Нерчинского горного батальона».
Волнение было тем более велико, что вся ответственность лежала на них. Императора в Петербурге не было. Он был на театре военных действий. Шла Русско-турецкая война.
1 июня 1828 года беглый Василий Бочаров вернулся в Зерентуйский рудник.
Будучи арестованным, «показал, что он о сговоре к побегу и прочих злых намерениях ни от кого не слыхал и никто его не подговаривал, а сам он о побеге со ссыльным Голиковым говорил или нет, будучи в 24 число мая пьян, совершенно не помнит».
Следствие зашло в тупик.
Доносчика Казакова не нашли и предположили, что он бежал.
Голиков стоял на новых своих показаниях.
Бочаров все отрицал.
Сухинов – тем более.
Доказать что-либо было невозможно.
Но тут произошло событие, которое все изменило.
«Во время производства сего следствия, 13 числа июня до полудни, проживающий в Зерентуйском руднике служитель Мирон Рудаков доставил в Нерчинскую горную контору притащенную к дому его собакою со степи человеческую левую руку, отделенную от самого плеча и имеющую невредимыми всю часть от кисти до локтя, почему в то же самое время г. шихтмейстер Мелехин с пристойным числом людей отыскивал в окрестности Зерентуйского рудника мертвое человеческое тело, от которого и найдено в неглубоком шурфу, находящемся не доходя до кладбища до Ново-Зерентуйского прииска примерно в 250-ти саженях, череп головной с волосьями и кишки, одежных вещей шинель сукманная, белая рубаха холщовая, чарки юфтевые, кушак шерстяной, шапка овчинная, рукавицы юфтевые, пагаленки шерстяные и лоскут полушелковый старый».
Это были вещи пропавшего Казакова. Стало ясно, что он убит за донос. И стало быть, донос его не был ложным.
Снова принялись за Голикова и Бочарова, которые и были после многодневных истязаний «доведены в присутствии сей экспедиции до признания».
Сухинов не признался ни в чем.
«Ссыльный Иван Сухинов в показываемом на него заговоре к побегу и другим злоумышлениям сознания ни в чем не учинил и прямыми доказательствами ни от кого не обличен…»
Перед следственной комиссией предстал в результате такой план злоумышленников: «Забрать из цейхгауза солдатские ружья с патронами, потом идти в казармы, где проживают рабочие, и принудить всех их насильственным образом к общему побегу, разбить тюрьму, взять колодников с собою, достать из порохового подвала порох и из кладовой деньги, зажечь жительство, а чиновников посадить в тюрьму и зажечь; по выполнению ж сего идти в Нерчинский завод и сделать то же, как в Зерентуйском руднике, забрав в оном наипервее при гауптвахте из фронта ружья, освободя из тюрьмы колодников, приглася их с собою, забрав пушки из военного цейхгауза, все ружья и патроны; а забравши сие в свою разбойническую партию, то при умножении оной и вооружении ничего уже сделать не могут, после чего проходить по заводам и рудникам, забирать в партию людей, с коими пройти свободно до читинского острога и, буде возможно, освободить из оного всех содержащихся там государственных преступников, с коими соединяясь, сделать тогда особенное распоряжение и принять другие меры».
31 июля 1828 года вице-президент кабинета его величества генерал-лейтенант Селявин писал графу Чернышеву:
«Секретно.
По соображении изъясненного в предписании Вашего сиятельства от 29 сего июля № 522 донесения коменданта при Нерчинских рудниках г. генерал-майора Лепарского с имеющимися в кабинете его императорского величества сведениями оказывается: 1) По последней полученной ведомости о 5-м Горном батальоне, состоящем при Нерчинских рудниках и заводах за минувший апрель месяц, значатся в оном батальоне: обер-офицеров 10, унтер-офицеров 40, барабанщиков 11, рядовых 524…
По проекту же штата для Нерчинского Горного батальона положено: штаб-офицеров 2, обер-офицеров 18, унтер-офицеров 44, рядовых 600, барабанщиков 13. Против сего положения недостает ныне налицо: штаб-офицеров 2, обер-офицеров 8, унтер-офицеров 4, рядовых 76 и барабанщиков 2, и хотя положение сие и штат не получили еще окончательного утверждения, но, приняв во уважение вскрывшиеся в Нерчинских рудниках обстоятельства, не терпящие отлагательств, кабинет его величества, руководясь означенным положением и штатом, сего же числа предписал исправляющему должность Начальника Нерчинских заводов, дабы он, не теряя времени, приступил к укомплектованию 5-го Горного батальона недостающим числом строевых нижних чинов из мастеровых тамошних горных заводов…»
Надо иметь в виду, что все это касается не армейской части, а горных войск, плохо обученных и предназначенных только для несения караульной службы. Недаром их укомплектовывали нерчинскими же мастеровыми. К боевым операциям эти войска были мало приспособлены.
Но как бы то ни было – власти действовали.
Шла Русско-турецкая война.
Значительная часть русской армии и гвардия были на театре военных действий. Война началась неудачно. Исход ее в августе 1828 года был еще очень неясен. Русская армия остановилась под турецкими крепостями.
9 августа император Николай, находившийся при действующей армии, неожиданно прибыл в Одессу.
11 августа 1828 года император подписал «Указ Правительствующему Сенату».
«Рассмотрев поднесенный нам от Правительствующего Сената доклад о председателе Иркутского губернского правления действительном статском советнике Горлове, сужденном за беспорядки, допущенные им по доставлении в Иркутск государственных преступников, мы согласно с мнением Государственного Совета повелеваем отставить Горлова от занимаемого им места».
Так была решена судьба Николая Петровича Горлова.
26 августа управляющий Министерства юстиции получил указание уволить Горлова от государственной службы вообще.
Столь успешная карьера действительного статского советника Горлова оборвалась навсегда…
В Сибири были взяты под надзор полиции Жульяни и Здор.
В Одессе Николая ждало известие о сухиновском деле.
Это были донесения от Чернышева и Селявина. Разрыв между событиями в Зерентуе и моментом, когда император узнал о них, был два с половиной месяца. За это время многое могло произойти.
Он вспомнил свой разговор с Лавинским в 1826 году.
Вот чем чревато пребывание этих господ в Сибири. Ситуацию в том крае – слабость воинских сил, готовность каторжан к смуте, дальность сообщений – он сознавал. И вот теперь еще сотня офицеров-бунтовщиков…
Турецкая война не удавалась. Не исключена была возможность отступления от крепостей, что было бы позором и ударом по престижу империи.
Только мятежа на Востоке теперь и недоставало. Мятежа и отложения Восточной Сибири.
«Секретно.
Коменданту при Нерчинских рудниках господину генерал-майору Лепарскому.
Усмотрев из представленного мне донесения кабинета, что ведомства Нерчинских горных заводов в Зерентуйском руднике каторжные в большом числе под предводительством Ивана Сухинова в пьяном виде намеревались произвести возмущение, но по доносу Алексея Казакова были взяты и содержатся под стражею, кроме Василия Бочарова, который скрылся, я повелеваю Вам приказать отыскать непременно Василия Бочарова и всех предать немедля военному суду, по окончании коего над теми, кои окажутся виновными, привести в исполнение приговор военного суда по силе § 7 учреждения о действующих армиях и впредь в подобных случаях разрешаю руководствоваться сим правилом, донося о том начальнику Главного штаба моего и министру императорского двора.
Николай
в Одессе
13 августа 1828 года».
Этим приказом император давал право Лепарскому применять по своему усмотрению смертную казнь и вводить военное положение.
«…И хоть он, Сухинов, ни в чем прописанном собственного сознания не учинил, а, напротив, опровергал то разного для сего околичностями и изменениями собственных своих сознаний, но достаточно на очных ставках изобличен ссыльными Голиковым и Бочаровым, а к тому, как он сослан в Нерчинские заводы в работу за участие в возмущении против высочайшей власти, довольно доказывается виновным; почему на основании указа 1775 года, апреля 28 дня, не домогаясь от него, как шельмованного и лишенного всех прав и доверия, собственного сознания за выше расписанные его на сии злодейства покушения, по силе узаконений: воинских артикулов на 99-й толкования, 12-го, 135 и 137-го с толкованием, и указа 1754 года мая 13-го, пункта 8-го, учинить ему, Сухинову, смертную казнь, повесить, но, сообразуясь с силою указов 1754 года, сентября 30 и 1817 года, декабря 25 дня до воспоследования разрешения наказать его кнутом тремястами ударами, поставить на лице клейма и, дабы он впредь подобных к преступлениям покушений делать не мог, заключить его, Сухинова, в тюрьму».
Лепарский изменил приговор: «Вместо того, согласно полевого уголовного уложения главы II, § 7, главы V, § 40-го, определяю: Ивана Сухинова расстрелять».
Голиков, Бочаров, Михайлов и еще двое были тоже приговорены к расстрелу. Остальные – к кнуту.
За несколько дней до казни Сухинов узнал, что его приговорили к наказанию кнутом, клеймению и повешению.
О решении Лепарского ему известно не было.
Итак, его, офицера, прошедшего Наполеоновские войны, имеющего семь ран, мечтавшего о свободе Отечества и погибающего за эту свободу, – его собирались бить кнутом и ставить ему на лице клейма.
Он даже усмехнулся, услышав об этом. Он знал, что этого не будет.
Он этого не допустит.
Еще в начале мая он добыл у нерчинского лекаря немного мышьяка. Когда приговор стал ему известен, Сухинов принял часть мышьяка.
Лежа в темноте на нарах и мучаясь от начавшихся страшных болей, он думал о том январском дне 1826 года, когда дали осечку два его пистолета.
Сожалел ли он об этом теперь? Нет. Он должен был бороться до конца. И он боролся до конца.
Он сам выбрал свой путь. И он прошел его, ни от чего не уклоняясь.
Тогда самоубийство было слабостью, теперь – необходимостью.
Им не придется выставить его на позор.
Боли становились нестерпимыми, но он лежал молча и неподвижно, чтоб не выдать себя.
Он был слишком здоров и силен. Мышьяку было мало. У него началась рвота. К утру боли утихли.
Умереть не удалось.
Чувствовал он себя ужасно.
Следующим вечером он принял оставшуюся часть мышьяка. Она была больше первой. От боли он потерял сознание и в беспамятстве застонал. Услышал часовой. Позвали лекаря.
Сухинов остался жить.
Прошло еще несколько дней. Наступила ночь с 2 на 3 декабря 1828 года – канун казни.
Он был обессилен и истерзан. Ему было трудно двигаться.
Но когда все уснули, он сел на нарах и отвязал кожаный ремень, которым подтягивал к поясу цепь кандалов, чтоб легче было ходить.
Он сделал петлю и привязал конец ремня к деревянному клину, вбитому между бревнами невысоко над нарами.
«Вот мы и встретимся, Сергей Иванович, любезный мой», – сказал он про себя…
Горбачевский писал: «Через несколько времени один из арестантов, проснувшись, пошел зачем-то к дверям и задел за ноги Сухинова, ему показалось это странным. Он хотел узнать, что это такое, стал искать около себя ощупью и дотронулся до тела Сухинова. Испуганный арестант начал кричать: „Спасайте, кто-то из наших повесился“. Сей неожиданный крик поднял всех на ноги, принесли тотчас огонь, и первый предмет, который представился, – это было бездушное тело Сухинова. Ремень был снят с его шеи: привели лекаря, который тотчас заметил в теле признаки жизни. Можно думать, что для возвращения оной не нужно было употребить больших усилий искусства, ибо гвоздь был вбит довольно низко, и Сухинов, желая затянуть как можно крепче петлю, спустивши ноги с нар, еще коленями касался оных. Нет сомнения, что лекарь сообразил все сии обстоятельства, но, вероятно, не зная приговора правительства[84] и не решаясь из сострадания предать бедного Сухинова позорному наказанию кнутом, он не старался возвратить к жизни несчастного страдальца, но приказал тело его положить на телегу и отвезти в лазарет шагом, как можно тише, как будто бы для того, чтобы не произвести в нем ни малейшего сотрясения, могущего возбудить кругообращения остановившейся крови. Тотчас по привозе в лазарет тело было спущено в погреб и положено на лед».
Там Сухинов и умер.
Утром его тело еще до общей экзекуции бросили в приготовленную для всех казненных могилу.
Когда началась казнь, то выяснилось, что ружья у солдат в совершенно неисправном виде и стрелять из них прицельно невозможно.
Приговоренных к расстрелу добивали штыками.
Это произошло 3 декабря 1828 года.
6 декабря 1828 года генерал от инфантерии Бахметев был уволен от управления пятью губерниями и переведен в Государственный Совет.
Это была синекура. Никакого влияния на дела государства члены Государственного Совета не имели.
26 января 1829 года титулярный советник Демьян Осипович Путвинский отправил донесение шефу жандармов Бенкендорфу:
«Бывший генерал-губернатор Нижегородской, Казанской, Самарской, Саратовской и Пензенской губерний поручил мне исполнять по отношению к нему Вашего высокопревосходительства от 18 апреля 1828 года, вследствие которого доносил я рапортом моим от 20 мая следующее: пред прошедшим праздником Пасхи приезжали из Москвы в село Лысково девка графини Потемкиной с каким-то человеком. Оба были в доме князя Грузинского и через несколько дней отправились в Сибирь; девка сия послана от графини Потемкиной для услуг Трубецкой, о прочем же не иначе можно будет узнать как разве тогда, как по остановлении на обратном пути отправляющегося в Иркутск мещанина Бочкова, который есть тот самый, что был с девкою в Лыскове и с нею же уехал. После того узнал я, что упомянутая девка проехала в Сибирь по подорожной, выданной из Москвы военным губернатором князем Голицыным от 8 марта 1828 года до Иркутска на имя комиссионерши графини Потемкиной Аграфены Николаевой.
По докладу моему о сем генерал-губернатору Бахметеву получил я вторичное предписание наблюдать за возвращением мещанина Бочкова и исполнить в точности требования Вашего высокопревосходительства, почему и ожидал я проезда мещанина Бочкова в городе Василь, приняв к тому нижеследующие меры обще с тамошним городничим, кои состоят в том, чтобы наблюдать за проездом его при переправе его через паром, имеющийся в городе Василе на реке Суре, чрез который неминуемо следующие по Сибирскому тракту к Москве должны проезжать, но при всех ожиданиях до самого замерзания рек как он, мещанин Бочков, так и девка Аграфена Николаева не проезжали. С наступлением же зимнего пути прекратились и способы к удобному их задержанию на предположенном месте по случаю свободного проезда на вольных ямщиках по реке Волге. На почтовых же станциях по выправке моей с книгами по 1 января сего наступившего года как мещанин Бочков, так и девка Аграфена в проезде не значатся.
За увольнением генерала от инфантерии Бахметева от управления губерниями я решился донести о сем Вашему высокопревосходительству».
С августа 1828 года сообразительный Путвинский устроил Бочкову засаду не в самом Нижнем Новгороде, который и объехать можно было, а в городе Василь – на восточной границе Нижегородской губернии. Место было выбрано правильно.
Но Бочков в ловушку не попался. Он знал, что торопиться ему теперь некуда. Рисковать он не хотел – письма из Нерчинска не должны были попасть в руки властей.
Он переждал и по зимнему пути, сильно отклонившись от главного тракта, приехал в Москву.
Одиссея Данилы Васильевича Бочкова закончилась к посрамлению полиции и корпуса жандармов.
Он привез в Москву известия о том, что произошло в Нерчинском крае.
Серьезные разногласия относительно целесообразности побега появились в Читинском остроге еще до сухиновского ареста. Но тогда сомневающихся было меньшинство, и в случае восстания они пошли бы за остальными. О таком соотношении говорит Розен, который, судя по всему, с самого начала не был энтузиастом этого предприятия.
Но большинство было настроено решительно.
24 мая – разгром сухиновского заговора – резко изменило ситуацию. Даже самые отчаянные заколебались. Усилившиеся разногласия по этому поводу в остроге и усиление бдительности тюремщиков делали побег почти невозможным.
Те немногие, что по-прежнему оставались сторонниками побега, не считали себя вправе бежать небольшой группой. Это было крайне трудно, а главное – их товарищи попадали в тяжкое положение, ибо репрессии по отношению к знавшим, но не донесшим были бы суровы.
Когда стало ясно, что план физического освобождения перестал быть реальным, декабристы пошли по другому пути – расширения духовного пространства.
Начала работать «каторжная академия».
Розен вспоминал: «Никита Муравьев, имев собрание превосходнейших военных карт, читал нам из головы лекции стратегии и тактики, Ф. Б. Вольф – о физике, химии и анатомии, П. С. Бобрищев-Пушкин 2-й – о высшей и прикладной математике, А. О. Корнилович и П. А. Муханов читали историю России, А. И. Одоевский – русскую словесность».
Александр Беляев вспоминал: «Многие наши товарищи начали изучать языки, которых прежде не знали. Так, полковник фон Бригген, как знаток, преподавал латинский язык, и многие стали заниматься латынью… Мы с братом стали изучать английский язык… Учителями нашими были Оболенский, Чернышев и другие, к которым мы прибегали за советами. При желании, при твердой воле, настойчивости мы скоро овладели книжным языком и грамматикой, а чтоб еще больше укрепиться в языке, мы с братом приняли на себя перевод истории падения Римской империи Гиббона… Мы кончили этот труд в год… Ник. Алекс. Бестужев устроил часы своего изобретения с горизонтальным маятником; тогда еще он, кажется, не явился. Это было истинное, великое художественное произведение, принимая в соображение то, что изобретатель не имел всех нужных инструментов. Как он устроил эти часы – это поистине загадка… Эта работа показала, какими необыкновенными гениальными способностями обладал он».
Узники устраивали литературные вечера, на которых читались переводы и оригинальные сочинения. Например, Николай Бестужев читал свои морские повести, рукописи которых впоследствии погибли.
Через некоторое время появилась у читинских узников возможность музицировать.
А. Беляев писал: «С Читы еще устроились различные хоры как духовных песнопений, и духовных предпочтительно, так и разных романсов. Многие имели очень хорошие голоса, певали еще прежде в салонах и знали музыку. Потом уже были присланы и инструменты… Вадковский, Фед. Фед., был замечательный скрипач. Также и другие, еще прежде занимавшиеся музыкой, получили свои инструменты, так что мог составиться прекрасный квартет: 1-я скрипка – Вадковский, 2-я – Николай Крюков, альт – Алекс. Петр. Юшневский, а потом на виолончели – Петр Ник. Свистунов. Довольно забавно было, что квартет должен был помещаться на чердаке среднего каземата, так как в комнатах нельзя было расставить стулья по причине нар и тесноты… Были у нас и гитары, и флейта, на которой играл Игельштром, а на чекане – Розен и Фаленберг. Музыка вообще, особенно квартетная, где игрались пьесы лучших знаменитейших композиторов, доставляла истинное наслаждение, и казематная наша жизнь много просветлела».
«…Ссылка наша целым обществом, – писал тот же А. Беляев, – в среде которого были образованнейшие люди своего времени… была, так сказать, чудесною умственною школою, как в нравственном, умственном, так и в религиозном и философском отношениях. Если бы мне теперь предложили вместо этой ссылки какое-нибудь блестящее в то время положение, то я бы предпочел эту ссылку».
И все же следует помнить, что они жили все в том же тесном каземате, что выход из острога без конвоя был невозможен – а выходили только на работы, – что среди офицеров охраны были люди грубые и жестокие. Надо помнить, что их жены не были защищены от оскорблений и даже побоев. Пьяный начальник караула грубыми издевательствами довел жену Никиты Муравьева до истерии и обморока, а когда декабристы схватили его, велел солдатам колоть их штыками. Дело чуть не кончилось катастрофой. Княгиню Трубецкую караульный солдат ударил кулаком.
Жизнь их была тяжела, и необычайная духовная насыщенность этой жизни была великой победой над судьбой, а отнюдь не подарком ее.
Оторванные от России, оторванные от всякой деятельности, они понимали, что нельзя допустить разрыва между их эпохой, их борьбой и теми, кто придет после них. Они понимали, что их противники заинтересованы в том, чтобы выкинуть из истории, из памяти страны те десять лет, которые они, декабристы, столь ярко окрасили своей борьбой. Они понимали, что донесение следственной комиссии будет выдаваться за истину, что ложь и подтасовки будут оружием их врагов. И многие из читинских узников считали своим долгом не допустить этого разрыва времен, этого поругания истины.
И тут был только один путь – написать правду самим. Еще до восстания Сергей Муравьев-Апостол и Горбачевский поклялись друг другу, что тот, кто останется жив, в случае поражения, напишет правду для потомства. В Читинском остроге многие приняли этот обет. Писать они начали позже – в Чите это было невозможно, но уже здесь они расспрашивали друг друга, уточняли спорные сведения, восстанавливали общую картину.
Раз не удался побег и нет возможности сказать миру правду немедленно, надо сохранить ее для детей и внуков. Некоторые воспоминания декабристов и их жен прямо начинаются обращением к своим детям.
Они выполняли свой долг – связь времен не распалась. Воспоминания декабристов – еще один их подвиг.
Мы изучаем теперь историю декабризма по запискам Михаила и Николая Бестужевых, Басаргина и Розена, Завалишина и Александра Беляева, Оболенского и Трубецкого, Волконского и Фонвизина, Матвея Муравьева-Апостола и Александра Муравьева, Лорера и Горбачевского, Якушкина и Штейнгеля. И это еще не все…
Бесстрашный Лунин погиб, пытаясь рассказать миру правду о тайных обществах и опровергнуть официозную клевету.
Да, это был их подвиг.
Николай Васильевич Басаргин, один из летописцев, сказал: «Жестоко, безнадежно было бы нравственное положение тех, кто, жертвуя собой для общей пользы, потерпит неудачу и вместо признательности и сожаления подвергнется несправедливому осуждению современников, если бы для него не существовало истории, которая, внося в скрижали свой совершившийся фронт, постепенно с течением времени очищает его от всех неправд и представляет потомству в настоящем виде. А как человечество, хоть и незаметно, но с каждым днем идет вперед, рассеивая покрывающий его мрак, то да утешатся все те, кто действует во имя успеха и страдает в этой временной жизни за свою благую цель. Настанет несомненно та минута, когда потомство признает их заслуги и с признательностью станет произносить их имена».
В январе 1829 года Воше снова посетил Николая Ивановича Тургенева.
Тургенев был на этот раз вполне радушен и спросил, что привело Воше в Англию.
– Я женился на англичанке, – отвечал Воше. – Она богата. Она услышала мой рассказ о Сибири и, как натура романтическая, решила вознаградить меня за лишения. – Он улыбнулся. – Но, разумеется, мы не стали бы мужем и женой, если бы не полюбили друг друга.
– И вы постоянно будете жить в Англии?
– Нет, английский климат пагубен для меня. У меня кровь идет горлом. Мы ненадолго. А как здесь ваша жизнь?
Тургенев пожал плечами.
– Прекрасно. Я не страдаю от того, что со мной произошло. В жизни есть много других причин печалиться. И между ними одна покрывает все прочие: несчастное положение крепостных людей в России. Если бы не это… В России я трудился для уничтожения рабства. Это сочли преступлением. Не я отказался от исполнения своего долга. Меня лишили этой возможности!
Он снова, как в прошлый раз, взволновался и стал ходить, хромая, по комнате.
– Недавно мне снился Пестель… Он читал мне Байрона. И я подумал: «Да он поэт! Тогда понятны все его заговоры…» За что его повесили? За мнения! Ведь он не действовал… Меня провидение уберегло…
Вдруг он повернулся к Воше.
– Не верьте мне! – сказал он. – Жизнь моя тяжка. Но я помню, что передавали вы мне от князя Сергея… Я все помню. Я уцелел. Я расскажу… Я расскажу о нашем деле… Я расскажу…
«Как мы оба несчастны без них!» – подумал Воше.
– Господи, помоги им! – сказал Николай Иванович Тургенев.
Как-то Василий Андреевич Жуковский и Александр Иванович Тургенев, беседуя о Николае Ивановиче, написали короткую притчу.
«Кусок золотой руды лежал в горниле на сильном огне. Голик смотрел на него из угла и так рассуждал сам с собою: „Бедное золото, жаль мне тебя. Как тебя жгут и мучат. Какому жестокому тирану досталось ты в руки“. Между тем огонь погас, и золото вышло чистым из горна». Дальше Жуковский написал своей рукой: «Из него сделали крест, и люди стали в нем обожать символ спасения. Глупый голик, тебе ли судить о золоте. Положи в огонь тебя – затрещишь, разлетишься дымом, и после тебя останется горсточка пепла. А золото? И в самом пылу огня не роптало оно на судьбу свою. Оно верило тому, кто положил его в горн; знало, что без огня не быть ему чистым, и даже радовалось жгучему пламени, возвышающему его достоинство… Это то же, что сказал один практический мудрец: чистой совести довольно, чтоб умереть; но жить нельзя без достоинства. Посвящено Николаю Ивановичу Тургеневу».
Это было по смыслу своему посвящено не только Тургеневу. Не только Тургенева можно было сравнить с благородным металлом, выдержавшим испытание пламенем.
Весь декабризм выдержал это испытание.