Медный Алеут ожидал нас у себя, но, вернувшись из плавания, я добралась до своего старого, покинутого дома, чтобы устроиться и перевести дух. Покрутив ключами в замочной скважине, я вошла в темную прихожую и замерла: дом все еще пах нами – отцом, матерью и мной, которая никогда отсюда не улетала.

Уложив Сандрика на кровать, я откопала в его рюкзаке маленький скомканный клочок, вырванный из дневника. Клочок завалялся на самом дне, и я его нащупала случайно. Сандрик давно забросил компьютер, перейдя на бумажный дневник и шариковую ручку. И только месяцами позже он навсегда бросил писать. Это было еще в Берлине, когда он мог что-либо помнить в общих чертах хотя бы час. Развернув листок, я обнаружила полностью перечеркнутый текст. Видимо, берлинский, последний из написанных им.

«У тебя кашель. Ты виновато улыбаешься. Занавешиваешь окно от ярких лучей. Это времена, когда помидоры всё еще те, а фильмы и песни уже нет. Отец замер в темной прихожей, молчит, ботинки надеты, куртка тоже, и он вдруг оглядывается на меня. Я стою, смотрю: он не отводит глаз. Между нами пролегла четверть века – и всего пять шагов, но если их преодолеть, то отец куда-то исчезнет. Так обычно бывает. Важно стоять и смотреть. Если отвернуться, он исчезнет тоже. И говорить нельзя. Это тоже против состряпанного кем-то сценария. Просто стой и смотри. Прощай, если так невмоготу. Смотри и прощай. Это все про любовь. Ведь кому мало прощается, тот мало любит. И дай уйти. Человеку нужно уйти.

Я касаюсь рукой осколка креста под футболкой и пытаюсь вспомнить твои глаза. Золотой осколок будто раскаляется, обжигая мне грудь. Ты говорила, что Бог – это про любовь. Но ты верила, что распятая фигура сильнее любого другого талисмана. Когда я хотел носить у груди твою фотографию, ты, умирающая, сказала, что фотография не будет иметь той силы. Что нужен крест. А теперь это просто осколок, мам. Неважно, чем он был раньше. В нем осталась только ты. И только через тебя – Бог».

Сандрик, уложенный на мою старую кровать, спал и временами тяжело заглатывал неберущийся воздух. Я стояла в своей прежней комнате лицом к запыленному окну, и мне вдруг ясно послышалось, что кто-то отворил незапертую дверь, а потом позади меня скрипнул паркет. Снова скрипнул. И еще. Пара неуверенных, приближающихся шагов. На пол тяжело опустили большую сумку. Так знакомо выдохнули. Мне внезапно захотелось припасть к страницам какой-нибудь книги, но призрачная книга тлела в руках, стоило поднести ее к лицу. Ноги приросли к полу, и я невольно продолжила читать записку вслух, как вырванный на свободу глубинный выкрик:

– Я могу взять тебя за руку? Чтобы не на расстоянии вытянутой руки. Гораздо ближе. Плечи упали, голова склонена набок. Молчишь. Вот и сейчас стоишь у окна, глядишь из-за плотной занавески на голые кроны деревьев и ждешь. Своевременности. Исполненности. Обернись. Мама.