Вечером все собрались в доме Бронниковых. Новостей было так много, что всем не терпелось ими, конечно, поделиться. Кроме того, всем интересно было увидеть Ивана в тот момент, когда ему дадут послушать запись допроса Каляпиной. Если бы братья Бронниковы не были с ним знакомы, то убедительный тон, каким Светлана рассказывала следователю о возможной связи Ивана со своей пропавшей подружкой Татьяной Муштаковой, точно стал бы причиной его ареста. И он вряд ли бы остался на свободе.

Галина Петровна накрыла на стол в гостиной, все устали, были голодные и с трудом сдерживались, чтобы сразу не накинуться на еду. Даже Петр, несмотря на то что долгое время находился дома и мог бы уже сто раз перекусить, напрочь забыл про еду, поскольку увлеченно работал над своим новым романом, и теперь, устроившись за столом с блокнотом, голодный, потихоньку таскал вилкой маринованные грибочки.

Женя, пока накрывался стол, занималась в детской сыном, разговаривала с няней, составляла детское меню на завтра. К ужину она пришла переодетая в домашнее платье и, как и Петр, голодная, в ожидании начала ужина в нетерпении пощипывала хлеб.

Никто не отказался от супа, на второе принесли баранину с картофелем и салат.

Единственным человеком, у которого напрочь отсутствовал аппетит, был только Иван. Он словно сердцем чувствовал что-то нехорошее, по коротким и любопытным взглядам присутствующих понимал, что новости плохие.

— Ну?! — наконец вскричал он, потеряв терпение. — Мне прямо сейчас собираться? Вы посадите меня? Что случилось? Я же вижу, как вы смотрите на меня, вернее, отводите взгляды… Но я правда никого не убивал! Я невиновен!

— Никто не собирается тебя сажать, — поспешил его успокоить Борис, в душе жалея парня, поскольку в его положении мог оказаться кто угодно. — Более того, мы, хоть это и противозаконно, дадим тебе сейчас послушать запись допроса Каляпиной. Но для нас для всех пусть это будет уроком!

Последнюю фразу он, конечно, произнес напрасно, забыв, что за столом сидит его жена. Ясно же было, что именно он имел в виду: сходил парень налево, вот и влип в историю. Но Женя сделала вид, что пропустила эти слова мимо ушей.

— Так давайте, включайте! — вскричал Иван.

— После ужина и послушаем, — сказала твердым голосом Женя. И чуть было не добавила, мол, не станем портить человеку аппетит.

Но Иван и так понял, что допрос Каляпиной получился явно не в его пользу. И что Светлана эта точно наговорила лишнего.

Человек эмоциональный, да к тому же еще и находящийся под впечатлением недавних событий, Иван, слушая запись допроса, постоянно прерывал ее своими возмущенными вскриками, вставлял едкие реплики в адрес лгуньи, постоянно вздыхал, рефреном повторяя одно и то же: «Ну как так? Ну как можно так врать?!»

— Вы же должны понимать, раз она так лжет, значит, ей это нужно. Если бы она была нормальным, честным человеком, который, как и я, просто случайно влип в историю, зачем ей было бы врать? С чего она взяла, что мы знакомы с этой девушкой, с ее пропавшей подружкой?

Иван просто захлебывался словами возмущения, нервничал, то краснел, то становился бледным, и по лицу его струился пот. Женя, глядя на него, боялась, как бы с ним, таким молодым, не случился инсульт или инфаркт.

— Иван, вам надо успокоиться. Конечно, это хорошо, что вы прослушали эту запись, теперь хотя бы знаете, на что способны люди…

Она хотела сказать «женщины», но осеклась. Как будто бы мужчины не способны на подобную подлость.

Но Иван был прав: зачем этой Светлане было врать? Зачем было придумывать, будто бы Иван знал Татьяну? Значит, ей было так нужно. Но зачем? Вот вопрос!

— В деревне я многих опросил, показывал фото Муштаковой, — сказал интригующе молчавший до этого Павел. — Но если Светлану видели многие, а молочница и вовсе с ней разговаривала, общалась, носила ей молоко, то Татьяну не видел никто. Совсем. Она и в магазине не появлялась, а это уже свидетельствует о том, что она там не жила. Уж за хлебом бы она точно ходила. Может, другие продукты ей привозили, но хлеб… К тому же если бы она там проживала, то местные заметили бы свет в окнах. Нет, ее там не было… Я на всякий случай доехал до Выпи, показывал и там фото — никаких результатов.

— Получается, что Светлана выдумала историю про теплый чайник, вещи, принадлежащие пропавшей подруге… — начала Женя, но не успела развить мысль, ее мягко перебил Петр:

— Не то чтобы выдумала, а нарочно придумала, чтобы самой же в это и поверить. Кто знает, может, она таким образом хотела уменьшить душевную боль.

— Нет, Петя, я в это не верю, — моментально отреагировал Борис. — Ты меня извини, но это чушь. Полная чушь!

— А я не считаю, что это чушь, — поддержал Петра Валерий Ребров. — Я уже сталкивался с подобным. Это самовнушение такое. Человек, который потерял кого-то из близких, дорогого человека, ищет вокруг его следы, ему кажется, что он где-то рядом, ищет знаки… Вот и Каляпина тоже. Я же разговаривал с родителями Блу… в смысле, с родителями пропавшей Татьяны Муштаковой. Они подтвердили, насколько эти девочки со школы были привязаны друг к другу.

— Они, родители Тани, не знали об этом доме в Чернети? — спросила Женя.

— Нет. Танина мать, Вероника, подтвердила, что девчонки на самом деле много путешествовали, но про деревню Чернеть она не слышала. Хотя, я полагаю, вряд ли они докладывали дома о своих поездках. Еще она назвала подружек оторвами. Сказала, что Светлана у них была лидером, а вот Татьяна «пустила корни» в нее. Она так и выразилась… Но в любом случае налицо крепкая привязанность подружек друг к другу. Да, еще она выразилась, что если бы Таня была совсем маленькой, то Светлана носила бы ее в кармане… Такая вот карманная подруга. Вот так.

— Интересно. — Женя тотчас представила себе маленькую живую куколку в голубом платьице в красном кармане Каляпиной. — Очень образно. Но, с другой стороны, унизительного в этом ничего для Блу нет. Больше того, этот образ «карманной подруги» свидетельствует о том, что Ред без нее жить не могла. В кармане мы носим, как правило, самое важное: ключи, деньги… повторяю — важное. Вот и Таня для Светланы…

— Почему ты назвала их Блу и Ред? — спросил Павел.

— Да потому, — вмешался в разговор Иван, — что так проще представлять себе этих странных девчонок. Но это лично для меня. Вот Женя сказала: «Блу», и я сразу воспринял эту девчонку именно как Блу, такую странную, в голубом… Голубой цвет — холодный, красный — теплый, почти горячий. Они дополняли друг друга, понимаете. Им так жилось легче. Ред и Блу. Но когда я вспоминаю девушку, с которой я, простите уж, провел ночь, то воспринимаю ее именно как Светлану — красивую, живую, ласковую девушку, но никак не странную особу с подростковым прозвищем Ред.

— Я не поняла, — замотала головой запутавшаяся Женя, — что вы хотите сказать? Что Ред — это никакая не Светлана?

— Да нет, Женечка, — сказал Борис, — Ваня хочет сказать, что Светлана, та, с которой он познакомился, вполне себе нормальная, молодая и адекватная женщина, глядя на которую и в голову не придет, что она с какими-то странностями, я правильно понял, Ваня?

— Да, так и есть. Но, с другой стороны, вот говорю сейчас с вами о ней и понимаю, что она девушка с двойным дном, авантюристка, мошенница… Это же надо такое придумать, будто бы я знаком с ее подругой! Хорошо еще, что не обвинила меня в ее убийстве! Это же надо такое придумать: я, оказывается, вез ей, этой Блу, закуски! И колеса себе нарочно распорол! Господи, как же хочется уже проснуться и оказаться в своей спокойной и благополучной жизни, где нет места ни каким-то странным девушкам, ни тем более трупам!

— Я поговорил с ней о Карине, — сказал Ребров, и все затихли. — Ты же попросила меня, Женя, спросить ее, договорились ли они с Кариной о встрече. Так вот — она сказала, что не договорились и не встречались. Но Каляпина точно звонила ей, мы же проверяли ее телефон.

— Вот видите, снова ложь! — воскликнул Иван.

— Про свидетеля я ей тоже сказал.

— Ты сказал? Здорово! — Женя тихонько захлопала в ладоши. — И?! Как она отреагировала? Испугалась? Какая была ее реакция?

— Она посмотрела на меня таким нехорошим взглядом… Усмехнулась и сказала, что не верит ни единому моему слову. И что про свидетеля я придумал. И что она подозревает меня в том, что я нарочно все сделал так, чтобы дело попало в мои руки, что я — заинтересованное лицо и наверняка проплачен Иваном… Вот такие дела.

— Класс! — загоготал Борис. — Вот же стерва! Знаете, что я вам скажу? Пожалуй, вот только сейчас я вдруг понял свою жену, и как может человека увлечь, завести интересное дело. Это же надо такому случиться, что в какой-то там богом забытой деревне, в очень странном доме, где как бы никто не живет, каким-то образом появляется девушка со странным именем Ред, тоскующая по своей пропавшей подруге Блу, и именно в это время мимо проезжает наш Ваня, у которого вдруг прокалываются сразу две шины (!), стучится в этот дом, знакомится с этой девушкой, ночует с ней в этом доме, утром спокойно себе едет уже на отремонтированной машине на поминки в деревню Выпь, и в это же самое время в доме обнаруживают труп уже другой девушки, которую уже после смерти, как я понимаю, нарядили в красную одежду…

— Убийца переодел ее, чтобы ее приняли за Ред, — предположила Женя.

— Жуть жуткая!!! — продолжал Борис, яростно, но как-то смешно жестикулируя. — Тут вдруг выясняется, что убитая девушка была одноклассницей подруг Ред и Блу… Женя, я просто снимаю шляпу перед тобой за то упорство, упрямство и настойчивость, с которыми ты в свое время бралась за кажущиеся безнадежными дела и распутывала их, несмотря на мои протесты и скандалы. Прости меня, дорогая, что я трепал тебе нервы!

Женя рассмеялась. Смех подхватили и остальные, кроме Ивана. Он лишь слегка улыбнулся.

— Смешно, конечно, если бы не было так грустно, — вздохнул Ребров. — Но в доме-то на самом деле полно отпечатков пальцев пропавшей Муштаковой. Она на самом деле там была! Была! И Каляпина действительно могла видеть там какие-то вещи подруги. Вот только как она сумела жить там совершенно незаметно для местных жителей? Не в темноте же она сидела ночами, только чтобы ее не заметили. А как же воду из колодца брать? Мы снова идем по кругу!

— Значит, ей кто-то все привозил, — сказал Ребров. — Кто-то помогал ей прятаться. Но это была не Светлана. Надо бы встретиться и поговорить с ее родной теткой Ольгой, той самой, которая так гнусно пользовалась ее деньгами и квартирой, пока мать Светланы работала в Сургуте. Быть может, она что-то знает?

Женя недоверчиво пожала плечами:

— Не думаю, что она что-то знает. Но поговорить с ней было бы полезным, конечно.

— Они же поссорились, — возразил Петр. — А потому ее словам верить нельзя. Наговорит на племянницу, насочиняет.

— Если ты позволишь, я к ней поеду, поговорю, — предложила Женя.

— Так ты ее отпустишь? — спросил Петр. — Эту Светлану?

— Да. Я планирую ее утром отпустить. У нас на нее ничего нет, — сказал Ребров. — Ваня, она же правду сказала, что вы утром вместе с ней вышли из дома?

— Да, вместе. Это было около восьми. Я сказал, что мне надо в соседнюю деревню, у меня там родные живут. Она очень удивилась. А мне, говорит, надо в Москву, домой. И пошла на автобус, как я понял.

— Но она же могла и вернуться, — сказал Борис. — Хотел сказать «и убила», но кого было убивать? Дом-то оставался пустым, да, Ваня?

— Ну конечно! Поверьте, в доме никого не было!

Реброву позвонили. Он взял телефон и буквально через несколько секунд его лицо изменилось: информация, которую он услышал, его крайне удивила и даже потрясла!

— Хорошо. Давайте… — произнес он и, окинув взглядом сидящих за столом, приложил палец к губам, мол, только молчите (!), свободной же рукой, коснувшись щепотью лба, прожестикулировал полное недоумение. Но, не выдержав паузы и желая хоть как-то намекнуть друзьям, о ком пойдет речь, беззвучно произнес, шевеля губами. Слово было коротким. «Ред?»

Спустя пару минут утомительного ожидания он, включив телефон на громкую связь, начал разговор.

— Слушаю вас, — сказал он.

— Валерий Николаевич, — все услышали взволнованный голос Светланы Каляпиной, — вы извините, что беспокою вас так поздно… Но я обманула вас, вернее, ввела в заблуждение, когда сказала, что мы ни о чем с Кариной не договаривались. Конечно, мы созвонились по моей инициативе, и причина была одна-единственная — моя Блу, Танечка по-вашему… Я находилась в таком ужасном состоянии, что мне нужна была помощь. Я имею в виду помощь психолога. И тут я вспомнила про Карину. Позвонила ей, все-таки одноклассница, не совсем чужой человек… Не знаю, зачем я вас обманула, понимала же, что вы проверите телефон и найдете мой звонок… Просто испугалась. Знаете, когда сидишь тут, разное в голову лезет. Постоянно вру вам, сочиняю что-то на ходу, а ведь это все пойдет мне только во вред… Поначалу так страшно стало! Карину убили… Да когда я увидела ее в морге, чуть сама не умерла от страха, хотя старалась виду не подать. Да, это я пригласила ее туда. И она сразу же согласилась, знаете почему? Ну, во-первых, Карина на мое предложение приехать в Чернеть, чтобы поработать со мной, поскольку я находилась в ужасной депрессии, сказала, что и сама не прочь пожить в деревне, сменить обстановку, отдохнуть, попить парного молока, ну а заодно и помочь мне. Вот мы и договорились, что она приедет туда, в деревню. Я ей объяснила, как добраться… Там же все просто, самый крайний дом. Она должна была приехать как раз в тот день, когда там появился Ванечка…

Иван, услышав свое имя, да еще и в таком уменьшительно-ласкательном варианте, потянулся за водкой.

— …но только утром или днем… Я ее ждала, но так и не дождалась. Звонить ей не стала. Просто разозлилась. Она же кинула меня! К тому же особой надобности в ней у меня уже и не было — меня же Ваня здорово подлечил, как-то успокоил.

Иван закрыл лицо руками и что-то там промычал. На этот раз Борис сам подлил ему водки.

— …А когда на следующее утро мы с ним вышли из дома, он поехал к своим родственникам в соседнюю деревню, а я — домой, мне даже захотелось, чтобы эта дура… в смысле Карина, приехала, вошла в этот дом, а там никого нет… А нечего обманывать людей! Знаете, вот говорю сейчас, а самой так нехорошо на душе. Она же умерла! Видать, кто-то знал, что она приедет туда, дождался и убил. Или же (собственно, поэтому я и звоню!) хотели убить меня! Я не знаю… Мне страшно. Но это не все. Я зря сказала, что Ваня был знаком с Блу. Я это быстро придумала, чтобы все свалить на него. И если вы его арестовали, то отпустите его, пожалуйста. Он точно ни при чем. И вообще я запуталась!

Она так быстро говорила, что у Реброва не было возможности вставить хоть слово или задать вопрос.

— Я не мошенница какая, не авантюристка, но и не дура! Просто я никак не могу найти Блу! — разрыдалась Каляпина. — Но то, что в доме полно ее вещей, это я не придумала! И я уверена, что если ваши эксперты поработают хорошенько над следами, отпечатками в доме, то поймут, что она там была. Может быть, даже и жила! Иначе откуда там все эти вещи, обогреватель, чашки, тапки… Это ее вещи, понимаете?! Там в вазочке даже конфеты ее любимые. Я хотела расспросить Ирину, молочницу, про Блу, не видела ли она ее, не проживала ли здесь до меня другая девушка, но не стала этого делать. И знаете почему? Потому что я не знаю, по какой причине Блу сбежала, скрылась ото всех, и тогда зачем же мне кого-то спрашивать про нее? Может, она на самом деле влипла в какую-то историю и ей кто-то угрожает. Но если так, тогда почему же эти люди, что за ней охотятся, не пришли ко мне, не поинтересовались, где она? Все в нашем окружении знали про нашу дружбу, что мы с ней как одно целое, могли бы прийти ко мне и, приставив нож к горлу, потребовать, чтобы я рассказала, где прячу подругу. Так никто не пришел! Словом, я из осторожности не стала расспрашивать Ирину про Блу. Но, с другой стороны, да если бы она здесь жила, я имею в виду в том доме, уж Ирина бы точно знала и мне бы рассказала, мол, знаете, здесь до вас тоже жила одна девушка. Или что-нибудь в этом роде. Поэтому я уже окончательно запуталась. Я звоню вам в этот час потому, — она стала говорить еще быстрее, словно боясь, что ее прервут или что Ребров отключит телефон, — что меня совесть замучила, я же все придумала про Ваню, подставила, выходит, его… А он-то вообще ни при чем!

И тут Ребров, потрясенный, как и все, ее звонком и той информацией, что она обрушила на них своим признанием, решил воспользоваться ситуацией и задать ей вопросы:

— Скажите, Светлана, где ваша подруга брала деньги? Как вы понимаете, источник ее (и вашего, вероятно, тоже) дохода может носить криминальный характер. Быть может, она присвоила чужие деньги и именно поэтому и скрывается?

— Нет-нет, она не воровка. Нет! Думаю, что это другое… Я точно сказать не могу, возможно, у Блу был мужчина. Понимаете, мы с ней хоть и подруги, но когда дело касается личной жизни, парней, любви, то здесь могут быть тайны, и много…

— Что значит «возможно»?

— Ладно. Да, был у нее мужчина. Взрослый. Они встречались, он снял ей квартиру… Но вот кто он, я понятия не имею. Поверьте, если бы у меня была хоть какая-то информация о нем, я бы его из-под земли вытащила и расспросила бы о Блу. Ни имени его не знаю, ни где он работает, ни кто он… Вообще — ни-че-го! А она тоже как рыба, в рот воды набрала и молчала. А денег он ей много давал. Блу последние месяцы была какая-то радостная, счастливая, у нее все было хорошо! Она щедро делилась деньгами и со мной. Могла запросто дать мне целую пачку… Мы с ней могли завихриться в какой-нибудь торговый центр и спустить там миллион! Запросто! Встречалась она с ним редко, очень редко. Думаю, он был очень занятым человеком, скорее всего, женатым или вообще жил в другом городе. А может, и вообще был иностранцем.

— Неужели она не назвала вам адрес квартиры, где бывала? Не похвалилась?

— Нет, говорю же вам, нет! Я, получается, ничего не знаю о своей самой близкой подруге. А еще меня люто ненавидят ее родители, вернее, ее мать и отчим.

— Как вы думаете, отчим к ней не приставал?

— О нет! Он очень умный человек. Очень осторожный. Думаю, он с самого начала понимал, насколько сложно жить в одной квартире с падчерицей-подростком, которая хороша собой и все такое… Да, Блу в силу своего характера или просто ради прикола запросто могла бы спровоцировать его или вообще из вредности написать в полицию заявление о попытке изнасилования… Просто так, чтобы его позлить. Ее бесило, что они с матерью создали новую семью, где ей не было места… Вот как-то так. Так вы отпустите Ваню?

— Мы поговорим с вами еще утром, — отреагировал сухо Ребров. — Передайте, пожалуйста, телефон дежурному.

Перекинувшись парой слов с дежурным, Ребров отключил наконец телефон.

— Что это было, Валера? — спросил Павел.

— Мне позвонили и сказали, что Каляпина рвется мне сказать что-то важное. Я подумал, что…

— …признание! — гоготнул Борис. — Но все равно, полезный был разговор. Теперь хотя бы ясно, что про тебя, Ванечка, она все просто так наплела, из страха… Вот увидишь, она тебя еще найдет, приголубит! Похоже, она влюбилась в тебя!

— Борис, ты пьян, прекрати нести эту чушь! — вырвалось у Жени.

— Да, забыл сказать, — произнес Ребров. — Мои помощники связались с коллегами из Сургута, пусть поговорят с матерью Каляпиной, может, она что знает.

— Вряд ли, — сказала Женя. — Ну что она может знать, находясь так далеко от своей дочери? Вряд ли Светлана делится с ней своими планами или переживаниями. Я о другом хотела сказать. Не знаю, как вы, но у меня создалось такое впечатление, будто бы Каляпина во время нашего разговора сидела под столом и все слышала.

— Я тоже об этом подумал, — поддержал ее Петр. — Она словно пункт за пунктом отвечала на наши вопросы, что-то объясняла… И сразу же сказала, что не мошенница и не авантюристка! Слово в слово.

— Но ясности она все равно не внесла, разве что Ваню попыталась спасти, — сказала Женя. — Она лучше всех знала свою подругу и в то же самое время понятия не имела, кто ее любовник. Думаю, она придумала про любовника, чтобы мы уцепились за эту версию и исключили по-настоящему криминальный след, который вынудил сбежать ее подругу.

— Или же ее убили, — сказал Петр, что-то быстро записывая в своем блокноте.