— Блу, ты моя единственная подруга и хорошо меня понимаешь. Но сегодня я должна признаться тебе в том, что мучает меня больше всего. Да так мучает, что я не могу спать. Да, я не сплю уже почти неделю. Я надеваю пижаму, чищу зубы, ложусь в постель и даже на какое-то время засыпаю, но потом просыпаюсь, что называется, в холодном поту, потому что понимаю — все мы когда-нибудь умрем. И в этом — мое взросление. Но тогда какой смысл жить по каким-то дурацким правилам, если мы все равно окажемся на кладбище? Ты же тоже была на похоронах нашей одноклассницы Наташи Авдеенко. Хорошая девчонка, приветливая, улыбчивая, скромная. Хорошо училась. Не знаю, как ты, а мое присутствие в ее доме на похоронах — то еще испытание. Там было много народу, все комнаты были заполнены людьми. Пришли все из школы, родственники, соседи и просто знакомые. А в маленькой комнате на табуретках стоял гроб, в нем — наша подруга. Я стояла, смотрела на нее, и мне вдруг стало так страшно, что я чуть не разрыдалась. Но не из-за того, что она умерла, ее уже нет, она ничего не чувствует. А из-за того, что там могла лежать ты или я. Что мы совсем не защищены. Что мы — слабые существа без шерсти, чешуи, без когтей, клыков… Кожа наша нежная, кости, я думаю, тоже. И мы не знаем, не видим, что происходит в нашем теле, внутри. Вот и Наташа тоже не видела, что у нее больное сердце, как и не ожидала, что оно раз! — ночью и остановится. И что она не успеет поздравить с днем рождения всех тех, кого я увидела в списке в ее комнате на стене. Ты видела этот список? Там все дни рождения людей, которые ей дороги, начиная с января и заканчивая декабрем. Наверное, это дни рождения тех людей, которых нет в соцсетях, и в их отношении не сработают напоминалки. В ее комнате завидный порядок, все книги стоят аккуратно на полочках, на столе все четко, чисто. Я понимаю, родители тоже постарались и привели в порядок все то, что лежало, может, не так ровно. Протерли пыль. Но потом, когда мы все уехали на кладбище, кто-то из ее близких уже взял ведро с водой, тряпку, чтобы вымыть полы. Словно для того, чтобы и духа ее не было. На кладбище тоже было жутко, с памятников и крестов, с фотографий на меня смотрели те, кого уже нет в живых. Их взгляды были укоряющими, вы, мол, еще живые, а нас уже нет. Мертвые. А куда они делись? Ну да, скажет мне кто-то, их души переселились в других людей, в младенцев, например, и они, эти души, ничего не помнят о том, где и кем они были раньше. Быть может, только сны и приоткроют им какие-то картинки из их прошлой жизни. Но все равно, их уже нет. И все близкие будут по ним горевать. Им-то точно неизвестно, где находятся души умерших. А ведь Наташке было всего четырнадцать. Она наша с тобой ровесница. И была хорошим человеком. Так почему же Бог допустил, чтобы она умерла?
Знаешь, я где-то вычитала, что вроде бы один английский писатель, кажется, Сомерсет Моэм, был очень религиозным человеком, верил в Бога. Но когда он, работая в больнице, увидел, как эпидемия косит младенцев, то разуверился в Боге. Понимаешь? А это знаешь о чем? О том, что вот мы все ищем какие-то закономерности в этой жизни, стараемся жить правильно (это я не про себя, конечно, я вообще человек, испорченный самой жизнью), а правил-то никаких и нет. И от этого становится страшно. То есть какой-нибудь закоренелый преступник, душегуб, живет себе чуть ли не сто лет, и ничего-то ему за его злодеяния не будет. А вот наша Наташка раз — и умерла. Ни за что!
Блу! Нет никаких закономерностей. Нет правил. Получается, что нами никто не правит. Что вокруг — один хаос! И мы в этом хаосе живем. И живем очень скучно, и подчас нам становится противно от этой жизни.
Моя мать варит борщи в Сургуте, и плевать ей на меня. Думаю, она понимает, что ее родная сестра нечиста на руку, что она тратит присланные для меня деньги на себя. Что переселилась к нам, а свою квартиру сдает. И моя мать закрывает на это глаза. Знаешь почему? Да потому что она благодарна ей уже за то, что она как бы присматривает за мной, несет ответственность, ту самую ответственность, которую переложила на нее моя мать. И где же правила, которые записаны там, наверху? Почему ее, по сути, преступницу, обманщицу, мошенницу и воровку, никто не наказывает? Ничего-то с ней не случается. А Наташки уже нет… Ее, такую молодую, красивую девочку, зарыли в землю. Это же уму непостижимо!!!
Блу, береги себя, моя дорогая подружка. У нас впереди большая жизнь, и мы должны прожить ее весело и красиво! Мы не должны мерзнуть, голодать, плакать, недосыпать, злиться на несправедливое к себе отношение, не должны терпеть унижения и хамство.
Вон, твоя мать, вообще забросила тебя и все свое время тратит на своего мужика. Вспомни, когда она последний раз тебя обнимала? А теперь она еще и беременна, так что совсем забудет про тебя и все внимание будет обращено к малышу. Жизнь несправедливая, вот к чему я клоню. И не надо думать, что если ты будешь вести себя хорошо, то у тебя все сложится. Да ничего не сложится. И, главное, ты только подумай, как мало в жизни радости! Это не для нас с тобой как будто бы выращивают красивые цветы, шьют шикарную одежду и обувь, создают сногсшибательные ароматы… Это все для кого-то, у кого есть деньги, кто живет полной жизнью, на всю катушку, но не для нас. А почему? Потому что у нас нет денег? Так давай сделаем так, чтобы они у нас были.
У нашей соседки их много, этих денег. И она, как и моя тетка Ольга, тоже предпочитает наличные. Она боится, что сейчас, когда в мире все так неспокойно (впрочем, как и всегда!), банки лопнут. Короче, я подслушала, как они с Ольгой разговаривали, мол, деньги надо хранить дома. Думаю, они обе лукавили и у каждой есть какие-нибудь накопительные счета в банках или же банковские ячейки. Но и дома тоже немало.
Соседку зовут Вера Семеновна. Она вдова. Ростовщица, дает людям деньги в долг под проценты. И процветает. А что? Всем нужны деньги. Жизнь-то непростая. У кого банковские кредиты, у кого ипотека, пора платить, а денег пока нет, и к кому идти? К Вере Семеновне.
Я думаю, Блу, ее надо потрясти. И у меня есть план.