И как странно было ему думать, что он, так недавно еще не смевший верить тому счастью, что она может полюбить его, теперь чувствовал себя несчастным оттого, что она слишком любит его!

«Дорогой мой Арсик сегодня нам исполнилося пол года как мы вмести и любим друг друга Арсик это наш с табою праздник и я очень всему этому щаслива что у нас с табою была за эти пол года и уверена что такие празднеки мы будем справлять дястилетяями Незнаю может быть тебе наскучнели эти пол года сомной или нет но я щаслива что такой парень как ты у меня есть это нельзя не скозать на словах не на писать. Миленький мой котярушка я так сильно тебя люблю и ты об этом харошо знаешь. И я еще больше буду дорить тебе сваю любовь чтоба сомной неслучилосьба я не когда тебя нерозлюблю и не оставлю ты Арсик мой первой и последний человек в моей жизни.»

Робертина писала письма. Я получал их едва не каждый день. Оставшись одна со своими грядками, бабой Полей и Пепси-колой она не занималась ничем. Просто сидела и любила меня. Она сидела часами у окошка без особенной надежды, что я приеду, курила «Приму», пускала колечки. Я, душа робкая, был напуган натуралом Серым и больше в Крюково не ездил. Теперь мы встречались в Москве. В разговорах с Робертиной я имел озабоченный и усталый вид — оно и понятно, работы было много. Правда, работа и озабоченный вид между собой были мало связаны, но Робертину мне удавалось убедить, что все дело в работе. Денег не хватало, и это стало порядком раздражать. Я не сердился на Робертину — а, хотя что я вру — конечно, сердился. Да, уже сердился, не то что раньше. Как я ни пытался экономить, все шло прахом — к концу месяца я неизменно входил в долги, и если бы не Варечка и Дима Бриллиантов с их бездумно щедрым сердцем, плохи были бы мои делишки.

Четыре человека в Москве покрывали мои ночи с Робертиной, это были мои друзья, люди широких взглядов, филологическая элита Москвы: доцент Скорняков, поэт Вербенников, старший науч. сотрудник Кучуков и Муля. Все четверо в угоду мне тратили по вечеру в месяц на общение с Робертиной. Все четверо делали вид, что не замечают ее слабоумия. Из почтения ко мне они снисходили к ней, но я стыдился ее перед ними. Друзья не переменялись в приветливом лице, когда она говорила, но я знал, что их внутренний человек при этом корчится и изнывает от тоски. Все же кое-как провести вечер с Робертиной я чувствовал себя в силах. Даже нет, мне все еще нравилось бывать с ней, но, расставаясь, я чувствовал себя совершенно спокойно. Я знал, что через неделю она непременно приедет, что до той поры она будет ковыряться с грядками, писать письма — никак, никак я не ждал измены. И, может быть, от этого спокойствия весь я как-то поскучнел к ней. Я понимаю, Дашенька, вывод, конечно, не фонтан, банальность говорю, правда, правда. Но знаешь, мурзик Ты мой сладкий, мне-то впервой было так… Я же, понимаешь, всю жизнь прожил с мыслью, что меня любимые не любят. Я же боженьке обещался, что если подарит он мне счастье запредельное в неизбывной щедрости, так я только им и жить буду. Я же в церкви поклоны бил за то, чтобы меня раба божья Валерия возлюбила паче живота, и мне и в ум придти не могло, что мне за себя молиться надо. Уж в чем в чем, а в своей способности любить я был совершенно уверен. Я, привычный жить ожиданием смерти всяких отношений, заведомо обреченный на невзаимность преувеличенной силой собственных чувств, наконец мог бы, казалось, быть спокоен и счастлив. И я был спокоен и я был не счастлив. Именно не счастлив — в раздельном написании. У меня было все благополучно, но в любви я был не счастлив. Не могу сказать, что это было не хорошо или мне не нравилось, но я был не счастлив и это было мне удивительно. Я испытывал чувство неудовлетворенности, оттого что я, который так знал, как оно следует любить, оказался не соответствующ собственной морали. Я изо всех сил чахлой воли пытался удержать ускользающее чувство, но увы! — как можно это сделать? Ты знаешь? Я нет.

Покамест мы ходили в музеи. В музеи меня теперь пускали бесплатно как сотрудника кафедры искусствоведения. Больше всего Робертине нравилась Третьяковская галерея, что-нибудь про природу. Меня крючило. Ненавижу Третьяковку. Пушкинский музей Робертина не одобряла — по ее мнению голые греки были безнравственны. Мы побывали в Коломенском и Кускове. Я не знал, чем нам заняться! Дни с ней проходили впустую! Мне уже надоело с ней пить! Временами мне хотелось убежать от нее куда-нибудь — все равно куда, лишь бы без нее. К Степе. К Дане. Не знаю.

«Арсик мне таг хочица чтоба ты сводил меня на спектаколь и в музей вить есть ищо музей где мы неболи на пример батонический сад Арсик чуть незабыла тыже должон дочитать мне „маленькова принца“ если конешно книжку ты не аставил на Арбате. Арсик еслибы ты знал как мне нравица проводить стабою время мне хочица зделоть тебе штота сверх истественое».

Она искренне ждала, когда мы сможем с ней вместе пойти на дипломный спектакль в Комиссаржевское училще. Поначалу у меня действительно было это в планах, но теперь мне казалось, что все мои студенты цепким оком высмотрят в ней ее незатейливую сущность и я буду опозорен. К тому же сейчас, желая нравиться мне, Робертина утратила значительную часть своей животной естественности. Она высветлила волосы перекисью, раздобыла где-то дешевую русскую косметику, ярко красила губы. Если раньше в ней нельзя было заподозрить проститутку, которой она, в общем-то, являлась, то теперь, когда она, что называется, остепенилась, во внешности ее все больше стал проявляться вид блядства. Раз по майской жаре она приехала на свидание со мной в таком наивном костюме, что все оглядывались на нас. Я молил небеса избавить меня от встреч со знакомыми.

Она была в восторге от себя. Что ни день она, склонив голову к моему плечу, принималась рассуждать, что она уж думала, мол никогда со дна не поднимется, что она по жизни падшая, а тут появился я, прочитал ей до половины «Маленького принца», сводил в батонический сад и вот уж она вновь тянется к солнцу. «Я уверена что остольные нам толька завидовают, — писала она в своем Крюкове, — вить токих вернух друг другу людей очень мала может набереца процентов двадцать ну астольные восемдесят процентов просто „простетутки“ конечно пол года назат я тоже была такая ну встретев тебя я стала совсем другим человеком. Вить ты помниш кокой ты меня подобрал больную, грязную, ворваных чюлках как бездомного щенка и вот спустя пол года кокой я стала благодаря тебе я стала похожа на человека. Эта проста в неземное щастья котороя подорил нам (Госпоть Бох)».

И это счастье? И это то, что я простил у Тебя, (Госпоть Бох)? Она несомненно была влюблена, это верно, и осуществление моей фантазии показало мне ту вечную ошибку, которую делают люди, представляя себе счастье осуществлением желания. Больше всего теперь, когда мне уже начало казаться (я повторяю с настойчивостью — казаться, решение еще не созрело во мне), что наши с ней отношения существуют не для вечности, она более всего полюбила строить планы. Ей вдруг стало казаться, что жизнь наша будет вечной, и не только вечной, но и вечно счастливой: «Вот я устроюся на работу. В этом деле я обизательно постараюся и тогда у нас будет ище лутша, а то тебе государство даст пенсию а мне нет и буду жить на твою пенсию». Всякий раз, как мы с ней встречались, она радовалась, словно мы никогда не расстанемся и, казалось, бывала удивлена тем, что все-таки в следующий день я прощался с ней для какой-то своей, к ней не имеющей касательства жизни.

Подумать только, еще каких-то презренных пару месяцев тому я всерьез размышлял уехать с ней в большой провинциальный город — Воронеж или Белгород, бросить университет, рукой махнуть на диссертацию — гори оно всё огнем. Мне казалось прежде, что вся моя жизнь соединена в Робертине, что Робертина и жизнь — синонимы. И вот теперь свершилось нечаемое, и я не счастлив, я раздражен, я счастлив совсем другим — болтовней со студентами в Гиппократовом садике и на «Кружке» — (кто первый овладеет мной), я разбираюсь в экзистенциальных проблемах какого-то Дани Стрельникова, и с каким-то Степой Николаевым всерьез переживаю бодлеровский сценарий его юной жизни. А тот я, что жил до сих пор, куда он делся? Где она, моя любовь к Робертине, которая казалась мне сама жизнь, больше жизни? Где она?

(Озирается в поисках ея).

«Смерть богов наступает внезапно — она подобна волне смрадна, на мгновение смутившей летний зной», — писала «Тибетская книга мертвых». Моя любовь к Робертине умерла внезапно. Нет, не внезапно, скоропостижно, я все время путаю. Она умерла дня в три. День я проснулся и понял, что люблю ее меньше в половину, следующий — на четверть от вчерашнего, а потом я понял, что не люблю ее вовсе. Ведь по сути дела, в основе моего чувства к ней лежала нагая чувственность. Я любил ее красоту, а за красоту полюбил все негустое прочее. «Она глупа? — восхищался я, — тем более я люблю ее. Распутна? Я буду любить ее за это. Равнодушна ко мне? Я буду любить ее вопреки этому». Ныне чувственность умерла во мне, ее смерть прокатилась волной смрада. Я стал равнодушен к Робертининому телу и перестал различать душу, вместилищем которой оно являлось. Я помню, как в одну из первых наших ночей я покрывал ее тело поцелуями (сейчас мне было стеснительно вспоминать это), а она, привычная к ласкам, равнодушно барабанила пальчиками по спинке дивана. Теперь же все поменялось, все! Моя половая жизнь приобрела качество скучного и необходимого отправления, которое я старался манкировать. Тем меньше она это видела! «Мне так нравится занимаца с табою любовью, а тагже потискать тебя по лоскать, поговорить, преготовить тебе пакушить постирать что нибуть тебе, погулять с табою, а самое главное мне нравица писать тебе письма. Арсик когда ты рядом сомной у меня столько появляеца инергии благодаря тебе мне хочица горы свернуть для тебя».

Я ощущал себя совершеннейшим подонком, шельмецом. Что ли я не рассуждал про себя об ответственности перед любящими? О, как я люблю говорить об ответственности перед любящими! И ведь мне было что рассказать — и как умно и в поэтическом тоне. Что же мне было делать теперь с моими моральными концептами?

Нет, мне кажется, Ты все не понимаешь. Я знал, что любовь преходяща, я читал в книжках, мне в кино показывали, но у меня, Дашенька, милый Даша, ведь не было ничего такого. Бывало, что меня любили и я не любил, или любил, но мало. Или я любил, а меня не любили, а там, глядишь, и я остывал. Но такого, чтобы меня любили и я любил, такого не было никогда или было все как-то наперекосяк, на уровне чемоданов и зонтиков, в каком-то гнилом намеке, а вовсе не слияние душ, не обожествленное таинство тела. И вот сейчас-то только, в двадцать шесть годов, на излете молодости я впервые пригубил счастье любви, чтобы с отвращением отставить чашу. Я-то думал, что со мной этого не случится, я-то думал, что я иной, что я лучше всех, что я один вопреки всему миру этому поганому смогу любить, только дайте же мне любить, дайте!.. И вот уж нетрудное ярмо любви натерло мне холку.

Я сопротивлялся растущему во мне отвращению к Робертине. Я Богу обиновался любить ее до гробовой доски. Я помнил об этом. Интересно, а выполнил ли я хоть один из моих обетов Мировому Духу? Нет, правда, интересно. Я понимаю, сейчас некстати, но все же? Вот, например, в девятом классе, когда меня рвало портвейном, я же обещал, что, коли выживу, брошу пить. Нет, ведь обещал?

Ну да ладно, это другой, конечно, разговор, другой вовсе, навзничь другой, а покамест я маялся, чувствуя, что конец близок, и себя накануне конца полагал палачом. Тем трогательнее заботилась обо мне Робертина. Чем гаже становился я в собственных глазах, тем более приобретала она черты святости. Ты знаешь… странное дело… может быть, Ты скажешь, что я маньяк… Но мне показалось, что она стала напоминать Марину. Мне даже показалось, что она стала пахнуть, как Марина. Право слово — сюжет для Эдгара По.

«Знаешь Арсик, — писала она в кротости, — я потебе так сильно скучаю когда тебя нет рядом. Мне хочица за тобой ухажевать опстировать тебя готовить тебе вкусные блюда укладовать тебя бай бай хочется зделоть так чтоба утебя никогда не было проблем ни вчем. Ну нечего унас итак Арсик все хорошо. Единственоя я прашу тебя одивайся когда идеш на работу по теплея не застужай мой милой себя. И обизательно бири на работу что нибуть покушить хотябо бутерброды с маслом и сыром иычка свори себе штучке три. Если сыра и масло и яиц дома нет надо купить а мама с утра тебе и преготовит. Я уверина ты небося на работе целой день галодной ненадо мой миленький голодать вить тыжа у меня кот да еще усерийский значит должен кушить а то сил небудет мышей ловить. Вобщем слушой меня и делой так как я тибе здеся написала низостовляй меня и зо этих пустеков пережевать договорилися котярушка».

Тут же a propos должен заметить для полноты картины, что маялся я собственной аморальностью ровно сутки в неделю, пока видел ее перед собой. Остатние же шесть дней, что я делил между студентами, я оставался католически морален — к восторгу жизнелюбивого Степы и угнетению мрачного духа Дани. Шесть дней я бывал самоуверен и жизни знаток, затем чтобы на седьмой схватиться за скудеющие кудри и завопить: «Боже, что за х…йня?! Боже, сделай все как хорошо, я все перепутал, у меня ничего не получилось!» Мне хотелось начать сначала, чтобы не было никакой Робертины, и вообще любви. Я же чувствовал, что вылюбился, что не надо мне больше ничего, что я насосался любовью, как клоп, что остались какие-то крошки — студентов прикармливать от Алеши Аптовцева до Фили Григорьяна (в алфавитном убывании), — так мне и не надо более.

Ну не смогла я, мужик, не смогла…

Отвращение к себе пухло как аневризма. Мало того, что я отвращался сердцем от Робертины, я и сам себе был пакостно противен. Зачем мне все это было, зачем? Не я ли, светясь залысинами, изящный, стройный говорю за кафедрой о европейском одиночестве, выделяя звук «р» в красивых словах — «рроман», «Веррлен». Не в моих ли грустных глазах угадывается тоска ангела, оступившегося с небес? Ей богу, я стал относиться к себе так, как относились ко мне мои студенты. Трогательный и прекрасный — что я делал рядом с этой вульгарной, слабоумной особой, которая притязает на мое сердце и гениталии? Зачем это мне, зачем? Отчего я не сдержал в себе демонов похоти? Отчего я не переболел животной тоской пола и не дождался комсовского счастья чистым?

Конечно, я вовсе не желал вернуться к Марине. Безвозвратно погибло не только воспоминание о ложном чувстве, но и самая память о том, что когда-то я играл в него. Теперь мне уж казалось, что я невзлюбил Марину с первой встречи, мне казалось, что так и было, и спроси меня кто, как же случилось, что мы через силу прожили более двух лет, я бы немало был бы удивлен этому откровенному паралогизму. Сейчас мне казалось, что судьба моя — монашеская. Что также, как я не ем зверьков, так же мне надо бежать земной любви. Да, мне казалось, я едва не был уверен в том, что смогу, да-да, я был уверен в том, что смогу — не любить больше. Любить если, то только хрустальной бесполой любовью персонажей Платона. Но на пути к этому платоническому счастью стояла Робертина, Робертина и несть ей конца.

Ты знаешь, я стал давать ей больше денег — больше, чем мог позволить себе. Я продал несколько дорогих книг, которыми был горд как украшением моей библиотеки. Я выпросил денег у отца. Знаешь зачем? Я испугался мысли, которая все чаще и чаще внезапно посещала меня, заставая врасплох, в момент душевного отдохновения на комиссаржевских лицах. А что если ей недостанет денег? Она и так живет впроголодь. Ведь тогда она, верно, опять вынуждена будет вернуться к тому единственному мастерству, ей известному? Смогу ли я, как благородный человек, жить с ней после? Тотчас я понимал, что если эта мысль материализуется, то я уж не смогу называть себя благородным человеком, и нарочито стал пещись о сохранении нашего союза, так для меня не желанного. Однако всякий раз, встречаясь с ней, я с надеждой искал следов ее измены. Ее шея была бела — без следов страсти, она курила «Приму» — никто не позаботился снабдить ее дорогими сигаретами. Она была чиста передо мной, и, как ей казалось, — «Спасена!» Однако же голос с небес уже готов был произнести: «Погибла!»

Я сопротивлялся подлости, я слабоголосо, визгливо старался быть моральным! Но неотвратимая сила влекла меня дальше по жизни — Робертина не поспевала за мной. Секира Разлучительницы собраний и Разрушительницы наслаждений уже была подъята, хотя еще не опустилась. Покамест Робертина сидела в Крюкове, пускала колечки, писала письма.

«ЛЮБИМОЙ мой котярушка думою время прошло достаточно много как я тебе неписала писем вот я и ришила написать тебе свое очередноя письмо надеюся вобиде ты небудеш шутка конешно. ЛЮБИМОЙ мой Арсик прошло всего три дня но я уже по тебе сильно скучаю. Арсик до нашей встречи осталося шесть дней. Ивот я жду недаждуся когда эти шесть дней пролетят и мы снова с табою встретемся и будем единое целоя Арсик поверь мне эти шесть дней для меня тянуца как шесть лет. Это проста не выносима. ЛЮБИМОЙ ты проста представить себе неможешь кокая это мука сидеть и ждать Арсик я надеюся что ты токовоже мнения и обомне если конешно ты меня попрежнему ЛЮБИШЬ Арсик я очень хочю на это надеяца Вить ты у меня единственный кому я могу дорить свою ЛЮБОВЬ я уже обэтом тебе и писала и говорила что ты у меня первый и последний кого я понастоящиму ЛЮБЛЮ не зряжа у нас 5 июня исполница восемь месцев как мы любим друг друга где восемь месецов там и восемь лет будет и чем больша тем лутша Госпоть-бох подарил нам это щастья а мы будем нашо щастья биречь и охронять чтоба с нами неслучилосьба и гдебо бы неболи. Ты просто непредстовляешь себе как сильно я тебя люблю. Конешно я заладила в своих письмах что люблю, люблю тебя но эта так и ненописать этого я немогу потомучто я диствительно тебя сильно ЛЮБЛЮ. Пока тебя нету у меня у меня одно утешения это Пепси-кола. Течение двух дней Понедельника и Вторника глежу на Пепси-колу и вспоминаю наш Арбат. как мы стабою проводиле время Вить это было проста чтота как в сказки. И сищас у нас стабою тожа щасливые встречи и я уверина что остальные нам толька завидуют нашиму с частью нашей любви супружеской.

Когда тебя нет рядом сомной я все время росматреваю твои фотографии и вспоминаю наши щасливыи встречи я вспоминаю каждое твое дыхания, твои поцелуи, твое движения, твои ласки, твое внимания, и все это меня делоит щасливой ЛЮБИЩАМ человеком ты просто непредстовляешь какое я получаю от тебя бложенство я просто растворяюся как сахор в чай. ЛЮБИМИНЬКИЙ мой котярушка мне таг стабою харошо. Конешно мнебо хотелосьба чтоба все это как можно чаще было. Но все зависит от тебя Арсик чтоба наши встречи были чаща я понимаю Арсик что человек ты занетой и всежа если у тебя появица свободный денек подори его мне тем болия сичас лето и утебя будут свободные дни так лутча провиди их сомной конешно если ты хочишь этого ЛЮБИМЕНЬКИЙ мой Арсик я очень надеюся и верю что ты меня попрежднему ЛЮБИШЬ как впервоя нашо знакомство на Арбате тагже сильно и твоя свича ко мне не утухает а горит ярко синем пламеним. Атнесися кмоему письму серьезно и спониманием и обовсем этом что здеся в моем письме нописоно дай мне пожалуста знать хуть в усной форме хуть в письменай форме как тебе будет угодно я очень верю в нашу ЛЮБОВЬ и уверена что ты и я прожевем в мести до самой глубокой старости и все эти годы будут только насыщины счастьям и ЛЮБОВЬЮ.

ЛЮБОВЬ моя я заканчиваю свое письмо надеюся что мы встретимся 5 июня в мой день рождения. Крепко и много раз тебя целую а тагже обнимаю. Твоя любищая тебя Волчара или Лера. Довстречи.

Арсик мне таг хочица побольше время проводить с табою но тыже занет Арсик только недумой что я тебя упрекаю нет невкоем случае я прекрасно понимаю что ты очень загружен работой. А вот ты будеш пасвободния и мы будем видица чаща. Вить правда Арсик?»