Лицо мое распухло и онемело, руки и ноги не чувствовали ничего, разве что место укуса болело ужасно. Такой слабости я не припомню. Будь у меня в животе какая-то сытная пища, меня бы, пожалуй, вырвало. Голова кружилась, мир кружился – то ли от яда, то ли от беспокойства. Я лежал неподвижно, поначалу ощущал на себе встревоженный взгляд Гека, но потом провалился в горячку, как в водоворот. Я пылал в лихорадке, и меня – как ни странно – бил озноб. Я видел Сэди и Лиззи. Они стояли на небольшой деревянной пристани, брали с какой-то лодчонки овощи и складывали их в большие соломенные корзины. Потом я очутился в библиотеке судьи Тэтчера: я частенько там сиживал, когда судья был на работе или охотился на уток. Я увидел перед собой книги. Прежде я читал их украдкой, но теперь, в горячечном бреду, я читал, не боясь быть застигнутым. Всякий раз, пробираясь в библиотеку, я гадал, что белые сделают с рабом, который выучился читать. Что они сделают с рабом, который выучил читать и других рабов? Что они сделают с рабом, который знает, что такое гипотенуза, что означает слово “ирония” и как пишется “воздаяние”? Я горел в лихорадке, то впадал в забытье, то вновь приходил в сознание, лицо Гека то явственно обозначалось, то расплывалось перед глазами.

Франсуа-Мари Аруэ де Вольтер сунул толстую палку в костер. Мне показалось, его тонкие пальцы слишком долго ее сжимали.

– Боюсь, дров больше нет, – сказал я. – Ну и пусть, у меня и так жар. Сильный жар.

Вольтер вновь протянул руку, поворошил обугленный хворост. Взглянул на свои почерневшие пальцы.

– Я такой же, как ты, – сказал он.

– Как это? – спросил я.

Он отер ладони о брюки, испачкав штанины.

– Тебе не пристало быть рабом, – со вздохом продолжил Вольтер, уселся подле меня, хотел было потрогать мне лоб тыльной стороной ладони, но передумал. – Я, как и Монтескье, считаю, что все мы равны, независимо от языка, обычаев и цвета кожи.

– Правда? – спросил я.

– Однако тебе надлежит сознавать, что климат и география в значительной степени определяют развитие человека. Дело не в том, что ваши черты обрекают вас на неравенство, дело в том, что они суть признаки различий биологических, факторы, которые помогли вам выжить в жарких пустынных странах. Эти-то факторы не дают вам достичь более совершенного человеческого облика, бытующего в Европе.

– Неужели?

– Разумеется, африканца можно запросто обучить всем европейским премудростям. Он способен добиться большего, чем положено по рождению, овладеть всеми науками и манерами, которые наделят его равенством.

– Да?

– В этом и заключается самая суть равенства, Джим. В способности стать равным. Подобно тому, как чернокожий с острова Мартиника может выучить французский и так соделаться французом, он также способен овладеть навыками равенства и стать равным. Ну да я повторяюсь.

– Я вас ненавижу, – произнес я в жару и ознобе. – Вам, несомненно, известно, что меня укусила змея. А теперь в этом бреду мне являетесь вы.

– В общем, да, однако все люди равны. Вот что я имею в виду. Но ты и сам должен согласиться, что в вас, африканцах, сидит – как бы это сказать – диавол. – Вольтер подвинулся ближе к костру, протянул руки к пламени.

– То есть вы утверждаете, что мы равные, но при этом низшие, – произнес я.

– В твоем тоне мне слышится осуждение, – сказал он. – Поверь, мой друг, я на твоей стороне. Я против института рабства как такового. Рабства любого рода. Я, знаешь ли, в высшей степени аболиционист.

– Спасибо.

– Не стоит.

– Вы не верите, что человек от природы зол? – уточнил я.

– Не верю. Кабы так, люди убивали бы, едва научившись ходить.

– Тогда как вы объясните рабство? Почему мой народ закабален, почему над ним измываются?

Вольтер пожал плечами.

– Осмелюсь предположить, – продолжал я, – у вас, как и у Рейналя[2], существует понятие свободы естественной, каковой мы располагаем по праву рождения. Но стоит этой свободе попасть под гнет общества или культуры, как она обращается в свободу гражданскую, а таковая зависит от иерархии и обстоятельств. Я угадал?

Вольтер что-то царапал на бумаге.

– Неплохо, неплохо. Повтори, сделай милость.

– Джим? Джим?

Это был Гек.

– Гекльберри?

– Что с тобой?

Паренек обозначился перед моими глазами.

– Жар вроде спал. – Я посмотрел в сторону выхода из пещеры и увидел дневной свет. – Я пожалуй что сдюжу.

– Ты во сне говорил странное.

– Правда?

Гек кивнул. И уставился на меня с подозрением.

– И чего я говорил?

– Кто такой Рейналь?

Я смутно припомнил сон, гадая, сильно ли разболтался.

– Один раб, мой старый знакомый.

– А что такое “иерархия”?

– Что? – переспросил я. – Нету такого слова.

– Ты сам его сказал. И много других слов. Ты так говорил, будто это не ты. Джим, в тебя вселился дьявол?

– Господи Боже. А все могет быть. То-то была бы потеха. Та змея дьявол и есть. Надеюся, она не напустила мне в кровь чертенят. – Я нащупал круглое стеклышко и показал его Геку. – Мое счастливое стеклышко меня защитит.

Я все еще был слаб и надеялся, что Гек отвлечется на стеклышко и избавит меня от расспросов.

– Ох и странные вещи ты говорил.

– Что-то меня опять пробирает озноб.

По правде сказать, так и было.

– На, попей воды. – Гек протянул мне старую жестянку, из которой мы пили воду.

– Спасибочки.

– Пойду посмотрю, может, не всю ежевику побило грозой.

– Подите, подите. А я еще подремлю. Да смотрите, берегитеся змей.

Парнишка скрылся в ярком свете за пределами пещеры, и я снова почувствовал, до чего же мне плохо. Я уже догадывался, что не умру, но не понимал, радоваться или нет. Голова кружилась, все болело. Мною владела дурнота, жар никак не спадал. Я попытался встать на ноги, но члены мои онемели и не желали слушаться. По правде сказать, я боялся, что я усну, а Гек возвратится и услышит мои мысли, не просеянные сквозь рабское сито. Еще пуще меня страшили дальнейшие бесплодные разглагольствования с Вольтером, Руссо и Локком о рабстве, расах и – подумать только – об альбинизме. До чего странная штука мир, до чего странная штука существование, если равному должно отстаивать свое равенство, если равному должно занимать такое положение, которое позволяет заявить об этом во всеуслышание, если нельзя заявить об этом попросту от себя и если предпосылкам такового заявления до́лжно быть рассмотренным теми из равных, кто с ними не согласен.

Меня снова пробрал озноб, и я подумал, что умираю. Я пролежал час-другой весь в поту, пока не вернулся Гек.

– Джим, как ты себя чувствуешь?

– Получше.

– Я набрал ежевики: кое-что уцелело. – Он развернул тряпицу и показал мне ягоды. – И перемет растянул, так что вечером должна быть рыба.

– Сильно нас затопило? Вода уже убываеть?

– Пока не видать, – ответил парнишка. – До земли нам теперь далеко.

– Если шибко текеть, сомы могут и не спойматься.

– А ты выглядишь чуть получше, – заметил Гек, поворошил костер и подбросил хвороста, чтобы огонь разгорелся.