Прошло еще несколько дней. Я прислушивался к голосам в моих снах, стараясь найти хоть какое-то объяснение тому, что я сделал. Разумеется, с одной стороны, все было слишком уж просто. Я отомстил. Но за кого? За одно злодеяние или за многие? Одному, многим или всему свету? Я не знал, должно ли мне стыдиться. Или, может, гордиться содеянным? Я поступил отважно? Я поступил подло? Подло ли убить подлеца? Если честно, мне было плевать. Это-то равнодушие и побудило меня задуматься о себе – не о том, почему я ничего не чувствую и способен ли я вообще что-то чувствовать, а о том, на что я еще способен. Чувство не то чтобы неприятное.

Я валялся на том же ворохе листьев, на котором отлеживался после укуса гремучей змеи. Вдалеке, в Ганнибале, звонил церковный колокол: так я понял, что воскресенье. Я давно уже потерял счет дням. Я подошел к выходу из пещеры, прислушался к пенью сиалий. Сухая листва зашуршала под чьими-то ногами. Я юркнул в густые кусты и приник к земле.

– Джим?

Это был Гек.

– Гек. Я знал, что ты найдешь меня.

– Честное слово, они следили за мной как ястребы. Я даже поссать не мог в одиночестве. Мне и удрать удалось исключительно потому, что я тайком улизнул из церкви.

– Давай присядем. Кто-нибудь видел, как ты сюда плыл?

– Вряд ли, – ответил парнишка. – Я никому ничего не сказал. Меня не один, а пятьдесят раз спросили, не видел ли я тебя, и я каждый раз отвечал “нет”.

– Я думал, ты скажешь им, что я умер, – заметил я.

– Я просто не смог тебя погубить, – ответил парнишка.

– Спасибо, Гек.

– Они спросили меня, где я был, и я рассказал. Я рассказал им про Короля и Блажуотера. Рассказал им про взрыв парохода. Они уже и сами об этом слышали. И слышали о рабе, который украл рабыню. Джим, это был ты?

– А еще что? – спросил я. – Ты узнал у них про Сэди и Лиззи?

– Я пытался, но они так странно на меня смотрели. Один надсмотрщик, ну тот, по фамилии Хопкинс, он знал. Сказал что-то про ферму Грэма, но я не знаю, где это. А потом исчез.

– Исчез?

– Пропал пропадом, так они говорят. Его лодку нашли. Может, река его забрала.

Гек вгляделся в мое лицо.

– Помню его, – сказал я. – Он всегда был скор на расправу.

– Судья Тэтчер считает, что он напился и с ним приключилось то же, что обычно приключается с пьяными на реке. Упал и утонул.

Я досадовал на себя за то, что не догадался расспросить Хопкинса, пока он был в моих руках. Я поддался чувствам, в особенности гневу и жажде мести. Я поклялся себе, что впредь этому не бывать. Отныне я никогда не потеряю головы.

– Надеюсь, они тебя не найдут, – сказал Гек. – А то ты пожалеешь, что не утонул в Миссисипи.

– Да?

– Они готовы повесить тебя дважды.

Я кивнул. И понял, что меня уже запугать, я и так всю жизнь пробоялся.

Мы долго сидели молча.

– Как рыбалка? – спросил Гек.

Я пожал плечами.

– Меня одного даже рыбачить не отпускают.

– Как война? – спросил я.

– Пока не закончилась. Судья Тэтчер говорит, что я еще маленький, чтобы идти воевать.

Я подумал о том, что белые северяне выступают против рабства. Насколько их желание положить конец существующему порядку обусловлено стремлением утишить, унять боль и чувство вины белых? Неужели им так больно глядеть на это? И жизнь в обществе, где приняты подобные вещи, оскорбляет их христианские чувства? Я знал одно: что бы ни послужило причиной этой войны, освобождение рабов – лишь побочный предлог и станет побочным результатом.

– Ты уже решил, за кого ты? – спросил я.

– За Союз, – ответил Гек.

– Они за или против рабства?

– Против.

Я кивнул.

– Спасибо, Гек. А теперь лучше возвращайся, пока тебя не хватились. Мне вовсе не хочется, чтобы здесь рыскал поисковый отряд.

Я проводил парнишку до берега и смотрел из-за деревьев, как он гребет на тот берег. Ферма Грэма. Надо выяснить, где это.