– Енто кто тута? – крикнул кто-то, заглушая рев двигателя. Вокруг все шипело, лязгало. – Енто кто еще тута? – Жилистый чернокожий перешагнул через трубы и уставился на меня. – Чево ты здесь делашь, малый? – В руке у него была свеча в под- свечнике.

Я не знал, есть ли поблизости белые, а потому ответил:

– Прячуся.

Норман был у меня за спиной, за столбом.

– Тебе здеся не место.

– Сам знаю.

Пришедший чуть приподнял свечу и вдруг увидал Нормана.

– Извиняюся, сэр. Я ить не видал, что вы тута.

Норман хотел было его успокоить, но я еле заметно качнул головой.

– Мой масса привел меня сюды, чтобы связать, – пояснил я.

Чернокожему показалось странным, что я вообще разговариваю, – он так и сказал:

– А чево енто ты болтаешь?

– Не смей так разговаривать с моим рабом, – вмешался Норман.

– Извиняюся, сэр. – Он потупился. – Я ить просто не понял, зачем вы здеся, внизу. Сюда ить никому нельзя. Ни черным, ни белым.

– Что ты сказал, малый?

– Ничаво, сэр.

– Ступай прочь, не мешай мне разговаривать с моим рабом.

Чернокожий поплелся прочь и скрылся за двигателем. Мы проводили его взглядом.

– Оттуда он нас не услышит, – сказал я.

– Зачем? Зачем мне перед ним притворяться белым?

– Мы же не знаем, можно ли ему доверять.

– Но он раб.

– И что? – спросил я. – Некоторые рабы ничуть не против быть рабами. Я это недавно понял. Вдруг он тоже такой?

Норман посмотрел туда, где скрылся чернокожий.

– Я не вижу его.

– Что, если он расскажет? Ему незачем знать, что я беглый. Что мы беглые. Что тогда с нами будет?

– Ты прав. Мы так и останемся здесь?

– Может, тебе удастся подняться на палубу и раздобыть еды?

– Посмотри на меня.

Даже в тусклом свете я разглядел, до чего он растрепанный. Одежда не только мокрая, но и вся в смоле. Глядя на Нормана в таком виде, я с новой силой осознал, как много значит цвет кожи. Его оказалось достаточно, чтобы запутать раба из машинного отделения и принудить к повиновению. Норман выглядел как самый бедный и жалкий из белых, но все равно внушал страх и уважение. А вот с белыми наверху этот номер не пройдет – они, может, и не догадаются, что он черный, но уж точно сочтут его хуже себя, очень бедным белым.

Снова явился тот раб, что уже подходил к нам.

– Я извиняюся, сэр, но вам тута нельзя. Вы на меня беду навлекете, – сказал он.

Я шепнул Норману:

– Спроси его, где хранится багаж.

– Эй, малый, где хранится багаж?

– Чево?

– Не чевокай мне тут, черномазый. Ты меня слышал, – отрезал Норман.

Раб посмотрел на Нормана, на его одежду. Он явно был в недоумении.

– Багаж, малый.

– А вот тамотка, в носовом трюме. – Раб примолк. – Сэр, у меня две работы. Мне надобно следить, чтобы огонь горел и вот ентот котел кипел, и еще чтобы здеся никого не было.

– Так иди и кидай уголь, – рявкнул Норман так властно, что я удивился и восхитился.

– Ежели мистер Кори придет и увидит вас тута, он мене самого сунет в огонь. Может, и вас. – Раб смерил меня взглядом. – А тебя так особенно.

– Так не говори ему ничего. Ну, ступай!

Раб поспешно ушел.

– А неплохо, – похвалил я Нормана. – Правдоподобно.

– Терпеть этого не могу, – признался он.

– Понимаю. – Я подтолкнул его вперед. – Пойдем поищем тебе костюм. Все лучше твоих обносков.

Носовой трюм оказался открытым отсеком в передней части судна. Багаж здесь не хранился, а скорее валялся, покрытый угольной сажей от пароходной топки. Мы разглядели только край этой груды, поскольку единственный свет в помещении шел от светильников, оставшихся далеко позади нас.

– То есть мы вот так возьмем и залезем в чужой сундук? – спросил Норман.

– Не залезем, а залезешь. Если тот раб увидит меня за этим занятием, мигом побежит доносить, – сказал я.

Норман принялся открывать сундук за сундуком. У некоторых подцеплял крышку моим ножом.

– Тут всё женские вещи, – сказал он.

Я караулил: вдруг покажется кочегар или еще кто-нибудь.

– Ищи дальше, – сказал я. – Обязательно что-то найдешь.

Чуть погодя Норман вздохнул с облегчением.

– Я кое-что нашел.

– Одевайся.

Я отошел от него и стал смотреть, как чернокожий бросает уголь в топку. В оранжево-красном свете раб казался диковинным существом – если не демоном, так, значит, его подручным. Работал он с улыбкой.

Я вернулся к Норману; вид у него был диковинней, чем даже у кочегара. Норман нашел костюм какого-то коротышки. Толстяка с неестественно длинными руками. Штаны едва прикрывали ему колени. Пальцев не было видно из-под рукавов сюртука. Норман закатал рукава, что-то бормоча себе под нос.

– Чего ты? – спросил я.

– Что, если тот, наверху, узнает свою одежду?

– Бог?

– Да не “Тот наверху”, а хозяин этих вещей. – Норман покачал головой и едва не рассмеялся.

– Не узнает, – заверил я. – Белые тщеславны. На тебе эти вещи смотрятся жутко. А он наверняка считает свой костюм изящным.

– Клянусь Тем, наверху, я очень надеюсь, что ты прав. Если мне придется прыгать за борт, мне конец.

Из-за жары в кочегарке и волнения Норман обливался потом.

Я кивнул.

Мы подошли к топке, кочегар воззрился на Нормана.

– Как мне попасть на верхнюю палубу? – спросил Норман.

– А вы рази не знаете?

Норман пронзил его взглядом.

Кочегар указал путь.

Норман повернулся ко мне.

– Жди меня здесь. Слышал, малый? А если этот черномазый станет протестовать, не слушай.

– Да, сэр, – ответил я.

Норман вскарабкался по низенькой лестнице и скрылся за низенькой дверью. Я отметил, как легко он ступает. Он двигался, точно крупный кот. Обратил я внимание и на то, как глядел на него кочегар – пожалуй, с ненавистью, и уж точно со страхом, но в конце концов с восхищением.

– Значит, это твой масса, – сказал кочегар.

– Да.

– Какой-то он странный.

– Тебя как зовут? – спросил я.

– Брок. А тебя?

– Джим.

– Ну, Джим, иди сюда, покидай уголек.

– Что?

– Если ты здесь, внизу, значит, будешь работать. Такое у меня правило. Или я пойду наверх и скажу массе Кори, что ты тут. И тогда он придет сюда и своим плетеным кнутом спустит с тебя шкуру.

Признаюсь, напугал он меня до смерти, но куда больше смутил. Я взял лопату и принялся кидать уголь в топку. Шум от нее шел столь же сильный, как и жар. Деревянная рукоятка лопаты раскалилась так, что больно было держать. Я то и дело перехватывал черенок руками.

– Не останавливайся, – понукал меня Брок. – Работай давай. Покидаешь подольше, привыкнешь. И даже полюбишь это дело.

– Ты-то сам его любишь? – спросил я.

– Люблю, – ответил Брок. – Это же для моего массы.

– Почему ты так его называешь, когда говоришь со мной?

– Потому что так уж положено. – Он впился в меня взглядом. – И не думай, что я ничего не заметил.

– И что именно ты заметил? – уточнил я.

– Кое-что. – Он схватил висевшее на трубе грязное полотенце, вытер лицо и шею. – Кое-что происходит. И когда масса Кори спустится в кочегарку, я ему кое-что скажу.

– Лучше не надо, – попросил я.

– Что твой масса вообще здесь делал? И почему ты с ним так разговариваешь? Что-то здесь не то.

Я закинул в топку еще несколько лопат угля.

– Сколько еще кидать? – спросил я.

– Сколько ни кинь, все мало. Двигатель все время жрет. Чем жарче огонь, тем быстрее идет пароход.

– И ты никогда не отдыхаешь?

– Отдыхаю, пока уголек летит в топку.

– А спать когда?

– Дремлю по чуть-чуть. – Он примолк. – Пока уголек летит в топку.

От печи шел небывалый жар.

– И помощника у тебя нет.

– Ты.

– И все?

– Это моя машина. Без меня она встанет.

– Ты делаешь это для массы, – уточнил я.

Он обиделся.

– Это моя машина.

– Ты хоть выходишь из кочегарки? Поссать или там посрать?

– У меня есть дыра в полу. На корме.

– Тут даже окон нет, – не унимался я. – Как ты определяешь, когда день, когда ночь?

– А какая разница? Огонь горит, колесо крутится. Колокол звонит один раз – я открываю клапан. Два раза – два клапана. Четыре раза – эти закрываю, этот открываю, и весь пар идет в колесо. Так и плывем.

– А когда пароход в порту?

Он уставился на меня.

– Когда он стоит, – пояснил я.

– Тогда сюда по тому желобу загружают уголь, а я протираю все детали и приборы. И еще в баки доливают воду.

– И еще в кочегарку спускается Кори.

– Масса Кори, – поправил меня Брок.

– Масса Кори. Он ведь тогда спускается?

Брок не ответил.

– Ссыпают уголь, я опять развожу огонь, колесо крутится, мы плывем.

– Когда масса Кори в последний раз сюда приходил?

– Бывает, котел постукивает. Уж не знаю почему. Раньше так не стучало. И еще пароход дрожит.

Я посмотрел на гигантский паровой котел, темно-серый, почерневший от сажи, порыжевший от ржавчины. Отер пот с лица, посмотрел на испачканные сажей ладони.

– Ты все время здесь этим дышишь? – спросил я.

– Тут нет ничего страшного. Я дышу распрекрасно. А вот ты и тот человек, которого ты называешь массой, странные.

Колокол прозвенел четыре раза.

– Надо все распахнуть на полную, – обрадовался Брок, покрутил какие-то колесики, потянул рычаги.

– Поддай, – скомандовал он.

Я подбросил в топку угля.

Трубы шипели, котел дрожал и издавал почти человеческие звуки. Мне не хватало познаний определить, нормально это или нет.

– Слышишь? – спросил меня Брок. – Послушай. Будто женщина плачет.

– Ты рассказывал Кори про этот звук?

– Массе Кори.

– Так рассказывал или нет?

– Ни к чему это, – ответил Брок.

– Послушай, я устал. Я сделаю передышку.

Брок забрал у меня лопату и подбросил в топку угля.

– Как же здесь жарко. – Я уселся на пол, прислонился спиной к стене. – У тебя есть что поесть?

– Нету.

– Когда же ты ешь? – спросил я.

– Когда пора. Поднимаюсь, забираю поднос – его мне оставляют у двери – и ем. Каждый день.

– То есть ты вообще отсюда не выходишь?

– А как нам иначе плыть, – сказал Брок. – Масса Кори следит за этим. – Кочегар потер лоб запястьем. – Иногда мне дают кукурузный хлеб.

Я закрыл глаза, стараясь не думать о зное. Спать я не мог, но меня убаюкал ритмичный шорох угля. Потом Брок запел. Голос у него был низкий и не очень-то музыкальный, хриплый и сбивчивый.

Я открыл один глаз, понаблюдал за Броком и снова зажмурился, потому что зрелище мне не нравилось. К сожалению, ни мне, ни реву двигателя не удавалось заглушить его жуткое пение.

Тянулись часы. Я, наверное, уснул, хотя, проснувшись, решил, что мне это показалось. Время застыло, но застыло уж очень надолго. Я гадал, каково сейчас Норману наверху – он, наверное, нервничает, но ему там хотя бы удобно, не жарко, к коже не липнет сажа, правда, ему там страшнее, чем мне тут, и более одиноко. Злится ли он? А я-то сам разве жил когда-то без злости?

Я вдруг осознал, что не слышу ни пения, ни шороха угля. Я открыл глаза и увидел, как Брок что-то ест грязными руками из оловянной миски.

– Что там у тебя? – спросил я.

– Кукурузный хлеб, – ответил он.

Я взглянул на лестницу у двери.

– Еще есть?

– Нет. – Он сунул в рот последний кусок.

– А поделиться ты не подумал? – спросил я.

– Тебя тут вообще быть не должно.

– Ты сказал про меня Кори?

– Массе Кори.

– Так сказал или нет?

– Тебя тут быть не должно.

– Ты не видел его. Он оставляет тебе еду под дверью, как псу. Как хоть выглядит твой масса Кори?

– Как масса, и все тут.

У меня заурчало в животе. Я хотел было слизать крошки с его миски, но не стал. И снова закрыл глаза.

Наверху распахнулась дверь. Я юркнул в тень. Вдруг это Кори? Еще одной порки я просто не выдержу. Не выдержу – то есть не стану терпеть. Я острее чувствовал злость, копившуюся во мне двадцать семь лет.

Но это оказался не Кори, а Норман.

– Что ты выяснил? – не подумав, спросил я его, и Брок тут же ко мне обернулся. Ведь я обратился к белому не на рабьем наречье.

– Божечки, – сказал Брок. – Так и знал, чево-то тут не тово. Уж не знаю, чево именно, но не тово, енто точно.

Нормана смутил его выпад.

– Иди сюда, – сказал он мне. – Нам надо поговорить.

– Божечки, божечки. Ажно жуть берет! – сказал Брок.

Я поплелся за Норманом, оставив Брока кидать уголь. Он работал лопатой усердно, проворно.

– В чем дело? – спросил я, едва мы отошли так, чтобы он не услышал.

– Там Эммет.

Я посмотрел на топку.

– Он меня не заметил, а вот тромбонист, кажется, да. Никогда мне не нравился этот тип. – Норман полез в карман. – Я тебе хлеба принес.

– Спасибо.

– И вот еще что, – продолжал Норман. – Народу на пароходе тьма тьмущая. Битком. Все пытаются попасть домой, на Север, потому что идет война.

– Война?

– Рабовладельческие штаты пытаются выйти из союза. Так я слышал. Я толком не понимаю, что все это значит. Но всем все равно страшно.

– Война, – повторил я.

– Ну а вы здесь как? – спросил Норман.

– Во-первых, этому рабу нравится быть рабом, – ответил я. – И еще он, кажется, обожает своего “массу”, как он его называет.

– Бывает.

– Да, но, по-моему, нет у него никакого массы.

– Что?

– По-моему, нет у него никакого хозяина. Массы Кори. Он все время торчит в кочегарке, чтобы пароход плыл по реке. А масса Кори, может, и вовсе помер. Может, даже сгорел в этой самой топке.

Норман покосился на Брока.

– Ты гляди, как он разошелся.

Я обернулся. Брок двигался как одержимый, лихорадочно лопатил уголь; пламя, казалось, силится вырваться из топки, охватить кочегара. Огромный котел заверещал снова, на этот раз громче, пронзительнее. Пронзительнее и дольше. Двигатель содрогнулся и загрохотал. Ритмичный стук двигателя не совпадал с плеском колеса.

– Тут что-то не так, – сказал Норман.