– Сиди смирно. Не хватало еще, чтобы эта штука попала тебе в глаза, – сказал плотно сбитый мужчина.

Его звали Норман. Руки у него были большие, и одной из них он вертел мое лицо так и этак. В другой руке он держал плоскую жестянку.

– Чево енто? – спросил я.

– Сперва намажь ему белила вокруг глаз и губ, – посоветовал Кэссиди.

– Я думал намазать белилами уже после, – сказал Норман.

– Тебе видней, – сказал Кэссиди.

– Чево енто? – повторил я.

– Это вакса, но у тебя есть выбор. Я могу накрасить тебя ламповой копотью, сажей или жженой пробкой. Пахнут они по-разному. Но все три адски трудно смыть.

– Не знаю, сэр.

– Тогда я возьму ваксу.

– Она пекёт? – спросил я.

– Только если ты дернешься и она попадет в глаз. – Норман оглянулся и увидел, что Кэссиди ушел. – И оставь уже рабью речь.

– Чевой-то?

– Хватит этих “спасибочки” и “пекёт”.

– Как вы догадались? – с подозрением спросил я.

– Раб раба всегда узнает, – пояснил Норман.

– Что?

Я всмотрелся в его лицо, однако ничего особенного не заметил. Но с чего бы врать о таком, да и где белому меня раскусить? Я решил, что, наверное, оговорился, вот как тогда с Геком. Эта мысль напугала меня до ужаса.

– Ты не оговорился, – успокоил Норман. – Просто я в ентом смыслию.

Выговор его был безупречен. Он знал оба языка и бегло говорил на том, которым белому не овладеть.

– Они знают? – спросил я.

– Нет.

– Что это вообще такое? – спросил я. – Это пение?

Норман огляделся по сторонам.

– Это такое новшество: белые мажутся ваксой и передразнивают нас на потеху друг другу.

– Они поют наши песни? – уточнил я.

– Не все. Еще они пишут песни, которые, по их мнению, мы тоже охотно пели бы. Странная штука, однако бывает и хуже.

– Что же, по-твоему, хуже?

– Мне пора тебя красить. – Он показал мне жестянку с ваксой.

Я сел неподвижно, вытаращился в пустоту.

– Готов?

Я кивнул.

Норман заложил полотенце мне за воротник.

– Чтобы рубашку тебе не испачкать. – Он намазал ваксой мой лоб. – Они даже отплясывают кекуок.

– Но мы же так передразниваем их самих, – сказал я.

– Да, но они этого не понимают, не доходит до них. Они даже и не задумываются о том, что мы можем смеяться над ними.

– Двойная ирония, – сказал я. – Забавно. Может ли одна ирония сводить другую на нет, отрицать ее?

Норман пожал плечами.

– Пока накладываешь эту штуку, она холодит, но это скоро пройдет. Особенно когда мы начнем выступление.

– Ты поёшь? – спросил я.

Он намазал ваксой мою шею и подбородок.

– Я играю на барабане.

– Почему? Почему ты с ними?

– Денег хочу. Мне нужны деньги. Хочу вернуться в Виргинию и выкупить жену, – сказал Норман.

– Они ни о чем не догадываются?

– А как они догадаются? Думаешь, кто-то из них проснется однажды утром и скажет мне: “Слушай, Норман, а ты ведь похож на негра”?

– Нет.

Он отошел, всмотрелся в мое лицо с результатом своей работы.

– А мне заплатят? – спросил я.

– Вот этого я сказать не могу. Эммет так поступил впервые. Все его музыканты не из рабов, но едва ли они считают, что мы такие же, как они.

– Ясно. А раньше они принимали к себе чернокожих? – спросил я, обведя взглядом лагерь.

– Нет, ты первый. По правде сказать, я удивился. Но этот тенор исчез внезапно. Он вообще был со странностями. В последнем городке, где мы выступали, его застукали с чьей-то дочкой, вот он, наверное, и струхнул. Утром сбежал без единого звука. Для тенора это странно.

– Эммет идет, – предупредил я.

– Не могу решить, наносить ли белила ему вокруг рта, – сказал Норман. – Что думаешь, Дэн? – Норман повернулся к Эммету.

– Выглядит очень естественно, – сказал Эммет. – И костюм сидит как влитой. Встань-ка.

Я встал.

– Брюки коротковаты, – заметил Эммет.

– Вполне естественно, – произнес Норман.

В шерстяных штанах было жарко, хотя меня забавляло, что ниже колен не лохмотья. И я не понимал, почему Эммет недоволен, что штанины коротковаты. Штаны есть штаны – задницу прикрывают.

– Намажь ему ваксой щиколотки, – скомандовал Эммет. – И, может, добавь каплю белил вокруг глаз.

– Будет сделано, – сказал Норман.

Эммет поймал мой взгляд.

– А ты пой. “Хрусти кукурузой, Джимми, мне на всё наплевать, хрусти кукурузой, Джимми…” Пой, пока не заучишь. Норман, проследи, чтобы он пел.

– Прослежу.

– Ребята, мажьтесь ваксой. Нам вот-вот выдвигаться в город. – Эммет прошелся по лагерю на манер командира.

– Объясни мне, – попросил я Нормана. – Я должен выглядеть естественно, как негр, но при этом мне нужен грим.

– Не совсем так. Ты черный, но если об этом узнают, тебя не пропустят в зал, поэтому под ваксой ты должен быть белым, но чтобы зрители думали, что ты черный.

– Теперь понял. – Я коснулся своего лица. – А как мне говорить?

– Лучше вообще не говори ничего. И не трогай грим.

– А песни? Я же их не знаю.

– Они простые. Выучишь, когда будем петь. Поверь. Песни у Эммета – музыка для идиотов.

Я лихорадочно соображал. Затея с выступлениями была мне, разумеется, удивительна и незнакома, но я не оставлял надежды, что Дэниел Эммет заплатит мне за пение. И тогда у меня, возможно, появятся деньги на выкуп жены и дочери.

– Джим, ты идешь? – окликнул меня Эммет.

Я замялся, не зная, как правильно отвечать, говорить ли как я или как раб. И выбрал самое безопасное:

– Поспешаю, сэр.