^“Виргинские менестрели” разбили лагерь у самой окраины города. Когда мы пришли, там уже стояли палатки и горели костры. Какой-то коротышка протянул мне оловянную кружку с коричневой жидкостью. Кофе я ни разу не пробовал, знал его только по запаху. Я кивнул и взял кружку. Эти белые внушали мне страх. Они внушали мне страх, потому что даже и не пытались меня запугать.

– Как тебе кофеек? – спросил меня костровой. – Оченно хороший, так ведь?

Я кивнул.

– Ребята, Джиму нравится наш кофий, – крикнул он остальным и добавил тихонько, мне одному: – Джимбо попробывал кофий и ему пондравилося.

Я выслушал его речь, по-собачьи наклонил голову. Можно было бы предположить, что он передразнивает меня, но мне показалось, что он скорее репетирует или даже хочет, чтобы я чувствовал себя свободно – вроде и добрый жест, но ужасно обидно. Не говоря о том, что речь его, хоть и плавная, все же звучала ненатурально.

– Оченно хороший, – согласился я.

Костровой расплылся в улыбке.

– Меня Кэссиди звать. Я играю на тромбоне.

– Чево такое тромбон? – спросил я.

– Это такая труба. Я после тебе покажу.

– Спасибочки вам за кофе, мистер Кэссиди.

– Просто Кэссиди.

Ко мне подошел Эммет, встал в стороне от костра.

– Здесь жара и без этой штуки, – сказал он.

– Чего вы хочете, чтоб я делал? – спросил я, возможно, немного утрируя, но происходящее меня озадачило. Впрочем, дальнейшие события озадачили меня еще больше.

– Я хочу, чтобы ты пел, – сказал Эммет. – Когда придет время.

– Просто пел?

– Да. Для этого я и нанял тебя.

– Нанял?

Эммет посмотрел на меня и, кажется, улыбнулся.

– Я тебя не купил, я тебя нанял. Я нанял себе тенора.

– Что вы говорите, – произнес я.

– Не говори никому, но я против рабства.

– Что вы говорите, – повторил я.

– То и говорю. – Он обвел взглядом лагерь и всю свою труппу. – Мы все против него.

– То ись вы абалицинизды?

– Ну, это громко сказано. Мы не трудимся ради того, чтобы освободить тебя, мы просто трудимся. И нам нужен тенор.

Тут Эммету принесли банджо. Другие музыканты тоже взялись за инструменты. Кэссиди держал длинную трубу – видимо, это и был тромбон.

– Что же, Джим, ты готов учить песни?

Я молча уставился на него. Он посмотрел на меня и, расплывшись в безумной ухмылке, затянул песню:

– Твое дело сейчас – подхватить припев. Вот это: “Прочь, Дэн Такер, ты нам не нужен, ты уже опоздал на ужин”. Понятно?

Я кивнул. Они снова затянули песню, я подпевал. Мне нравились звуки музыки, и трубы, и банджо, и гитары, и барабан.

А Эммет завел другую песню:

– А вот припев:

– Хорошая, правда?

– Еще бы, – сказал я.

Происходящее не укладывалось у меня в голове. Я, если честно, не поверил Эммету, когда он сказал, что я ему не раб: ведь он у меня на глазах отдал за меня деньги. Тем более что у него есть купчая, где меня, несомненно, описывают как раба со светло-коричневой кожей, футов шести росту, с большими ступнями и шрамом на лбу, купленного у человека по фамилии Уайли. Это все-таки купчая, а не трудовой договор.

– Надень вот это. – Долговязый мужчина сунул мне в руки стопку одежды. – Надень.

Я посмотрел на Эммета, он кивнул.

– Можешь переодеться вон в той палатке, – сказал Кэссиди.

Их доброта и учтивость меня, мягко говоря, потрясали. Я ушел в палатку и, как умел, оделся в предложенное. В шерстяных брюках было жарко, кожа чесалась, но хуже всего, что грубая ткань царапала и натирала открытые раны. Я облачился в белую рубашку и жилет. Я знал, что этот лоскут материи называется галстуком, но не знал, как с ним быть. Я вышел из палатки, и все надо мной засмеялись.

– Давай помогу. – Кэссиди принялся заправлять мою рубашку в брюки, но я отодвинулся от него. Он деликатно дал мне понять, что в его помощи нет ничего постыдного. И заткнул мне рубашку в брюки. Потом, все так же с улыбкой, застегнул как надо пуговицы на рубашке. – Теперь жилет. Тебе, наверное, будет в нем жарковато, но со временем ты привыкнешь. Отчасти.

– Вы правы, мне жарко, – сказал я.

– Нижнюю пуговицу жилета мы не застегиваем никогда, – сказал Кэссиди.

– Почему?

– Не знаю.

Он взял галстук, повесил себе на шею, завязал петлю и продел в нее мою голову. Кэссиди поправлял на мне воротник, когда к нам подошел Эммет.

– Неплохо. Не блестяще, но все же неплохо. И даже очень неплохо.

– Спасибочки, – сказал я.

Эммет посмотрел на мои ноги.

– А вот с ботинками дело швах. Лишних у нас нет. Наш прежний тенор покинул нас в ботинках.

– Босые ноги дополнят образ, – сказал плотно сбитый мужчина, сидевший по другую сторону от костра. – Намажем их ваксой вместе с лицом, и всё.

Эммет кивнул.