Перед самым рассветом показались огни городка. Герцог велел нам править к середине реки.

– Мы проплывем это поселеньице и причалим за ним. А оттуда пойдем в город и провернем какое-нибудь дельце. Хорошо я придумал, ваше высочество?

– Вне сомнения, ваше величество, – ответил Король.

– А мы подождем у плота, – сказал Гек.

Мошенники рассмеялись.

– И мы уж конечно больше не увидим ни тебя, ни этого негра, – сказал Герцог. – Нет, мальчик, вы оба останетесь с нами.

– Он прав, – согласился Король. – Улепетнете от нас быстрей, чем рыбешка от утки, отправитесь дальше по Миссисипи.

Под их присмотром мы с Геком привязали плот к купе ив. Я подумал было швырнуть в них крысиную змею, которую заметил в траве, толкнуть Гека на плот и попытаться уплыть, но там была отмель и тянулась она так далеко, что они наверняка нас догнали бы. Это придало бы нашим с ними отношениям определенной живости, но она не сулила ничего хорошего ни Геку, ни уж тем более мне.

– Вяжи как следует, негр, да покрепче, – напутствовал меня Король.

– Да, сэр.

– Ты ведь не думаешь бежать, а, Джим? – спросил он.

– Нет, сэр.

– Если тебя спросят, чей ты, что ты ответишь?

– Ваш, сэр.

– Превосходно.

– Ну что, мы готовы? – спросил Герцог.

– Пошли, – ответил Король. – Мальчик, вы с моим рабом идите впереди.

И мы пошли. Мы продирались сквозь кусты, пока не наткнулись на звериную тропку, а потом вдруг очутились на проезжей дороге. Я постарался как можно точнее запомнить и тропку, и перепутье. Я не хотел, чтобы мы заблудились, пытаясь попасть обратно, но не хотел и делать метки. Нам встретился высокий платан, на его толстом суку виднелись следы от веревки. Я с замиранием сердца вспомнил о Джордже-младшем.

– Что с тобой, Джим? – спросил Гек.

– Ничаво, – ответил я.

– Люблю я проселки, – признался Король. – Есть в них что-то такое – воздух, простор.

– Все дороги одинаковы, – возразил Герцог. – Они ведут тебя куда-то, потом уводят откуда-то и снова ведут куда-то.

Мы вышли на задворки домов на окраине городка. Вокруг не было ни души.

– Городишко как вымер, – заметил Герцог. – Промышляй я другим мошенством, ограбил бы дом-другой.

– Нехорошо это, – возразил Гек.

Тут Король заметил шагавшего посреди улицы человека.

– Сэр, позвольте вас побеспокоить!

Человек смерил Короля взглядом.

– Не могли бы вы мне сказать, куда подевались все добрые люди этого городка? Здесь что-то уж слишком тихо.

Я, как обычно с недавних пор, первым делом испугался, что незнакомец слышал о моем побеге.

– Это ваш негр? – спросил он.

– А то чей же, – ответил Король. – Свет не видал такого дрянного раба, однако он мой. Только еду и воздух зря переводит.

– Так где все? – спросил Герцог.

– На молитвенном собрании. Какой-то хрыч- проповедник совершенно заворожил их исцелением и прочим. Шут он чертов, вот вам и весь мой сказ. Легковерное дурачье так и сыплет монеты в корзины.

Он не отрываясь смотрел на меня.

– Я вижу, вам понравился мой раб, – сказал Король. – Быть может, вы хотите мне что-то предложить?

– Вы же сами назвали его дрянным.

Гек собрался было возмутиться, но я бросил на него взгляд.

– Дрянной, но не вовсе же никудышный, – ответил Король.

– Не нужен мне раб. Фермы у меня нету. Лавки тоже. Я обычный старик. – И незнакомец, занятый собственным жалким жребием, направился прочь, бормоча под нос: – Вся моя жизнь не стоит кучки дерьма. К чему мне кормить лишний рот?

– Молитвенное собрание? – У Герцога разгорелись глаза. – Если не возражаете, уважаемый компаньон, я выкину штуку над теми, кого мы с вами сейчас увидим.

– Пожалуйста, не стесняйтесь, хоть это моя компетенция, – ответил Король.

По дороге к окраине города Гек сказал Королю:

– Вы правов не имеете рассуждать о продаже Джима.

– А не заткнулся бы ты, малый.

– Почему тогда у вас нету акцента?

– Чего ты лопочешь, мальчик?

– Говорите вы не как француз. Вы вообще умеете по-французски?

– Я не из тех, кто станет бахвалиться, мальчик. Не хочу подавать дурной пример. К тому же французский – язык очень сложный. И если б тебе довелось услышать французскую речь, она так поразила бы твой слух, что ты вряд ли б уже оправился. Вот почему я пускаю ее в ход очень редко и с осторожностью.

На лугу на вершине холма собралось, наверное, триста с лишним белых. Некоторые дамы принесли с собою складные стульчики и сидели под солнцем, вязали на спицах или вышивали, проворно орудуя иголкой. Некоторые из молодежи разбрелись по парочкам, спрятались за деревьями, целовались и обнимались. Перед толпой устроили приземистый навес, под которым стоял высокий дородный господин весь в белом. По бокам от его величественной фигуры расположились двое помощников, ростом гораздо ниже, но тоже в белом. Великан вопросил громоподобным голосом:

– Где же наш следующий грешник?

Две дряхлые старушенции подвели к нему третью, еще более дряхлую, и встали перед великаном.

– Что мучит тебя, сестра?

– Она еле ходит, – ответила одна из женщин. – Если ветер дунет сильней, то унесет ее, как листок.

– Она одною ногой шагает таково широко, а другою узко, – пояснила вторая старуха, поддерживавшая больную.

– Которая из ног короче, милые? – спросил проповедник.

Две старухи посовещались.

– Вон та. – Одна из них указала на правую ногу своей подопечной.

Великан хлопнул огромной ладонью по голове больной.

– Господи! – Он примолк. – Как твое имя, сестра?

– Дженет Бут, – ответствовала старуха.

– Господи! У Дженет Бут разные ноги. Иисусе, Господи, Боже всемогущий, Дженет Бут нуждается в том, чтобы дух Твой прозвучал в ней, укрепил ее плоть и выровнял ее ноги. Исцелись! Дженет Бут, исцелись! Прими Иисуса Господа нашего Христа всемогущего в свое огромное сердце.

Дженет Бут чуть выдвинула левую ногу вперед, потом вскинула ее высоко и опустила со стуком.

– Молодец, Дженет Бут. Сделай еще шаг. Ступай ровно, сестра. Ступай ровно.

Дженет Бут, припадая на одну ногу, направилась прочь от проповедника, потом развернулась и устремилась обратно. Правой ногой она делала широкий шаг и подтягивала к ней левую.

Люди зааплодировали. Кто-то из женщин запел. Некий мужчина издавал невнятные звуки губами и неестественно длинным развевающимся языком. Какая-то пышка лишилась чувств.

Верные помощники проповедника, коротышки в белом, обходили толпу с корзинками, а слушатели, как и описывал тот старик, расставались с деньгами так, будто терпеть их не могут.

– Божечки, да это же золотая жила, – сказал Герцог. – Смотрите, что я сейчас сделаю, старина.

– А тут у нас кто? – спросил проповедник. – Неужели тоже недужный и обездоленный грешник?

– Все они отпетые жулики, – шепнул Гек, подавшись ко мне.

– Так и есть, – согласился я.

Герцог вскинул руки.

– Нет, преподобный, я хоть и грешник, но здесь по другому поводу. Ваше собрание меня воодушевило, изумило, я бы даже сказал, ошеломило. Оно растрогало меня до слез. Под вашим скромным навесом, без сомнения, собрались достойные люди.

– Что ж, спасибо тебе, незнакомец, – ответил проповедник.

– Я вспомнил молитвенное собрание, которое спасло мне жизнь. И совершенно меня изменило. – Герцог стоял рядом с проповедником перед толпой, и сейчас все внимание было приковано к нему. – Видите ли, друзья мои, раньше я был худшим из людей. Я был пиратом.

Собравшиеся ахнули.

– Я бороздил моря и океаны, грабил, и убивал, и творил прочие мерзости, о которых приличные люди не говорят.

– Где тогда твой попугай и твоя глазная повязка? – крикнули из толпы, и раздался взрыв смеха.

– Было, все у меня было, братья и сестры. И повязка была, вот на этом глазу, но Господь, подобно тому, как ныне уврачевал одну из вас, вернул зрение моему омертвевшему глазу. – На этих словах все притихли. – Я был дурным, дурным человеком. Но потом я попал на молитвенное собрание вроде этого, белый шатер как облако, и нашел Господа Бога, всемогущего Иисуса Христа, нашего Спасителя.

– Ох и шельма, – шепнул мне Гек.

– Да уж, надоть отдать ему должное, – шепнул я в ответ и обвел взглядом собравшихся, чтобы понять, какое впечатление произвел на них Герцог.

Они жадно ловили каждое его слово. А потом я заметил кое-что странное, то, что мне следовало бы заметить сразу же. В толпе не было негров. Не было рабов. Я вспомнил отметины на ветке того платана, и у меня от испуга засосало под ложечкой.

А Герцог все разливался:

– Я много где побывал, много кого повидал, и язычников, и безбожников, и распутниц, и шлюх, и шулеров, и законченных нечестивцев. Но на том собрании под белым облаком шатра Господь наш Иисус вдохнул в мои легкие дивный дух Свой, и оставил я пути свои блудные, и решил посвятить жизнь мою превращению язычников, безбожников, игроков, нечестивцев и шлюх в добрых богобоязненных христиан, любящих Иисуса.

Толпа захлопала, заголосила.

– Возьмите хотя бы этого моего негра, – продолжал Герцог, указывая на меня. – Он был дикарем с Борнео. Я нашел его, когда он обгладывал кости незадачливого миссионера, моего предшественника. А посмотрите на него теперь – и вы увидите, что он сияет светом Христовым. Конечно, при ярком свете этого толком не разглядеть. Поди-ка сюда.

Я повиновался, оставив Гека стоять где стоял.

Герцог возложил руку на мою голову.

– Доводилось ли вам наблюсти, чтобы от негра исходило такое сияние? – спросил он. – И ведь нипочем не скажешь, что перед вами раб. А все потому, что он раб Божий.

И тут незавидная роль, которую негр играет в мире белых, сослужила мне добрую службу: Герцог забыл мое имя и представил меня как Цезаря.

– Этот вот Цезарь – пример моего положительного влияния, влияния Господа. Разве ты не поможешь мне спасти прочих безбожников, язычников и нечестивцев этого мира? – Он кивнул Королю.

Король раскрыл мешок и протянул Геку.

– Иди, малый, собирай деньги. – Гек взял мешок. – Да не торопись, – напутствовал его Король. – Обходи людей не спеша, пусть им станет неловко перед соседями.

Герцог же продолжал:

– А пока вы роетесь в карманах в поисках вспомоществования, мой компаньон по проповеди христианства развлечет вас пиеской этого англичанина Шекспира. Вы про него слыхали наверняка, про этого барда из Старого света: он пишет стихотворения, драмы и прочее в этом роде. Мистер Блажуотер?

Король бросил на Герцога тяжелый взгляд. Вышел вперед, встал перед толпой, набрал в грудь воздуху. Блики плясали на его лысине.

– На что годится его мясо? Рыбу удить на него! – произнес Король басовитее прежнего. – Пусть никто не насытится им, оно насытит месть мою. Он меня опозорил, помешал нажить мне полмиллиона, смеялся над моими убытками, глумился над моими барышами, поносил мой народ, препятствовал моим делам, охлаждал моих друзей, горячил моих врагов, – а все почему? Потому что я еврей. Да разве у еврея нет глаз?[5]

Герцог поморщился, подался к Королю и прошептал:

– Еврей? Что вы несете?

– Это единственный отрывок, который я знаю наизусть, – так же шепотом ответил тот.

– Ну и плохой отрывок.

– Что ж, попробую другой, – сказал Король, откашлялся, тряхнул головой, обвел взглядом растерянную публику.

– Скажи, кто та, чья прелесть украшает танцующего с ней? Она затмила факелов лучи! Сияет красота ее в ночи, как в ухе… как в чьем-то ухе жемчуг несравненный, редчайший дар, для мира слишком ценный, как белый голубь в стае воронья…[6]

– Он сказал, что он еврей? – выкрикнули из толпы.

– Я сам слышал, – ответили ему.

– Вы должны понимать, – вмешался Герцог, – что эти строки из пьесы должны были распоясать чресла вашего ума.

Тут великан-проповедник в белых одеждах снова шагнул вперед, явно раздраженный тем, что у него вырвали инициативу. Он увидел возможность вернуть себе власть.

– Но он совершенно ясно сказал, что он еврей.

– Нет, это сказал Шекспир, – возразил Король.

– Шекспир был евреем?

– Нет, евреем был Шейлок.

– Какой еще Шейлок, черт побери? – спросил проповедник.

– Тот тип, который в пьесе произносит эту речь, – пояснил Король.

– Вы действительно были пиратом? – спросил проповедник у Герцога.

И явно пожалел об этом, поскольку Герцог сразу же попытался перехватить внимание публики.

– Вот он я, на палубе славного корабля “Виски Мэк” с капитаном Ахавом, он чудовище, и нога у него деревянная. Мы только что ограбили испанский галеон, забрали припасы, золото, а случившихся на борту женщин изнасиловали.

Женская часть публики ахнула.

– Сам я, прошу заметить, к этому не причастен, – добавил Герцог. – Я и в безбожниках был обходительным джентльменом. – Он оглядел женщин. – Сказать по правде, в лоно церкви меня вернуло столько же то молитвенное собрание, сколько и женщина. Ее звали Энни.

Одна-две женщины подались вперед, обратившись в слух.

– Ладно, хватит, – сказал великан. – Это все-таки моя проповедь.

К нам подошел Гек с полным мешком денег. Король забрал у Гека мешок, даже не заглянув туда.

– Разумеется, ваше преподобие, господин проповедник, я прошу меня извинить, но ваши прихожане уж больно приятные люди, меня так к ним и потянуло. Благодарю вас всех за содействие в моем миссионерском дерзании.

– Хорошо сказал, – прошептал Король.

– Эй, – крикнул плечистый малый, – этот ваш негр не похож на уроженца Борнео.

– А вы знаете, где находится Борнео? – поинтересовался Герцог.

– Нет.

– Вот и я не знаю, – сказал Герцог. – А этот несчастный негр знает, потому что оттуда родом. Правда, Октавий?

– Вы вроде бы говорили, его зовут Цезарь, – заметила женщина, сидевшая в первом ряду.

– Неграм в Борнео принято давать два, иногда и три имени, – вмешался Король.

– Я ни слову вашему не верю, – заявил плечистый. – Верните мне деньги.

Гек придвинулся ко мне. Странное решение, ведь я был единственным человеком, который никак не мог его защитить.

– Вруны! – заорала толпа. – Шарлатаны!

– А мы на этой неделе еще никого не повесили, – воскликнул некий мужчина.

– Тебе бы только вешать, – прикрикнула на него какая-то женщина.

– И что с того? – крикнул он ей в ответ. – Эти вруны заслужили.