В феврале снова снегопады. В ночь на пятое была метель, о которой синоптик по радио, чей голос раскачивался на волнах помех, сказал, что она худшая за зиму. Главный удар принял как раз юго-запад. Что было расчищено, освобождено (большей частью людьми с лопатами, серолицыми, диковинно веселыми), теперь опять погребено, завалено. Море вновь сковал лед. Ягнята рождались в снег и в нем умирали. Под осями угольных вагонов жгли костры, потому что уголь смерзался в неразбиваемое целое. В их деревне по дорогам стало не проехать – но можно было позвонить в Америку. Эрику из своего кабинета было слышно сейчас, что Вероника опять на проводе. Что у женщин за страсть к разговорам? Что за нужда истощить каждую тему, какая попадет на язык? Двоих мужчин – себя и Габби, к примеру, – представить за таким невозможно. Тем вечером у Габби, потом, после трех-четырех неизбежных вопросов и ответов, они сидели практически молча, читали медицинские журналы и слегка косели от его домашнего бренди. И в одном из этих журналов он увидел объявление, которое в эту минуту аккуратно вырезал очень острыми ножницами из своей врачебной сумки. Есть нечто под названием Британская антарктическая служба. На их базу на шельфовом леднике Бранта им нужен врач. Здесь же – фотография базы. Похоже на цепочку скаутских хижин. Приведен адрес в Кембридже, по которому можно написать, чтобы получить дальнейшую информацию. Ему показалось важным, что он увидел объявление в тот самый вечер после случившегося, после события, инцидента, того, что и сейчас ему трудно было как-либо назвать, потому что как это назовешь, когда школьник идет вокруг твоей машины и выбивает окна крикетной битой, а его папаша тем временем целится в тебя из лука? Знал ли Габби, интересно, про это объявление? Не нарочно ли положил этот журнал на верху стопки? Не исключено.

Они хотели, чтобы человек вступил в должность к антарктической зиме, к концу марта. Это, конечно, значило бы пропустить роды. И что? Да, пропустить первые месяцы жизни ребенка, но в первый год отец так и так не играет важной роли. Деньгами он ее обеспечит. Она может, если захочет, перебраться к родителям. Может и в Америку перебраться к сестре, к старине Моррису – вот уж кто настоящий кладезь скучного здравомыслия.

Это решение, он думал, не лишено элегантности. Верная нота. Если не считать полета в космос, самый полный уход со сцены из всех возможных. Неверный муж сделается там героем-полярником. Он окажется в обществе серьезных мужчин, трезвых, целеустремленных. Сообщество? Не этого ли он всегда искал? Он подумал, что его отец, если бы не отрекся от него напрочь, скорее всего, одобрил бы, счел бы правильным. А как Элисон воспримет? Чуть ли не ради этого одного стоит поехать. Фрэнк сообщит ей как шутку, она скажет: «О…» и отвернется, займется чем-нибудь пустым, и в голове у нее с лязгом, как бронзовые двери мавзолея, закроется ее жизнь. Впереди сорок лет с Фрэнком. Схождение в непривлекательность. И рано или поздно Фрэнк изменит ей, если еще не. Наверняка ведь чувствует, что имеет право.

Он положил ножницы и убрал объявление в ящик стола. Взгляд упал на коробочку, которую вручил ему для дочери Мартин Ли. Следовало бы уже, конечно, передать, но, раз она ее не ждет, то и не переживает из-за ее отсутствия. Он поднял крышечку, залез пальцами внутрь и достал волчок, который его заинтересовал, похожий на китайское яблочко, красный с зеленым, с полудюймовой деревянной ножкой. Тот самый, что может прыгнуть на эту ножку, хотя, как и предупредил его Мартин, надо было слегка потренироваться. Закрутишь его слишком тихо, и энергии не хватит, переусердствуешь – и он начнет двигаться хаотически, будет подскакивать и слетит со стола, потом доставай его в пыльном углу кабинета. Он расчистил на столе место, взял волчок за ножку, изготовился и запустил. Но почти тут же схватил его снова и, откинувшись на спинку стула, повернул голову. Голос Айрин. Что там такое? Задняя дверь? Потом и сам услышал стук, вышел в коридор и открыл.

– Добрый день, – сказал он. – Что-то случилось?

Билл начал объяснять. Он был в комбинезоне. Тяжело дышал, раскраснелся, глаза большие. Он не пытался скрыть, что испуган.

– Понятно, – сказал Эрик. – Всё, бегите обратно. Я возьму сумку и за вами.

Сумка была в кабинете. Он закрыл ее со щелчком, потом снова открыл и положил ножницы. Когда надевал в прихожей сапоги, появилась Айрин.

– Что произошло? – спросила она.

Он сказал ей; быстрее было ответить, чем не отвечать. Он потянулся за своим пальто, она за своим.

– Тебе-то зачем туда? – спросил он.

– Я тоже иду.

– Оставайся здесь, – сказал он.

– Она моя подруга.

– Там кошмар будет, – сказал он.

– Какая разница?

Она выдержала его взгляд. Это была та – и не совсем та – женщина, что в тот день, в тот теннисный уикенд, вошла под тень деревьев и нарочито удивилась, увидев его там. Он кивнул и схватил сумку, слегка недоумевая – что он потерял? И кого?

Он трусцой побежал по саду; она шагала следом, застегивая на ходу дубленку. Билл проложил тропку по свежему снегу, они двигались по ней. Стеклянистый февральский предвечерний воздух, просеянный свет, некая изнуренность покоя. Снеговик, который, показалось, и подтаял, и подрос, уже стоял безглазый, угольки, должно быть, лежали где-то под снегом. Перед калиткой в их сад Эрик остановился и оглянулся. Айрин прокричала ему что-то, похожее на «иди, не жди».

Передняя дверь фермерского дома была открыта.

– Я тут, куда мне?

– Наверх! – крикнул Билл издалека. – В ванную.

Он поднялся наверх. Дверь спальни была настежь, в ней скомканная постель, одежда на полу. Он прошел в ванную. Рита сидела на унитазе под наброшенным одеялом, привалившись к мужу. Глаза закрыты, лицо бесцветное, восковое. Билл посмотрел на Эрика с тем выражением немой мольбы, что, впервые когда-то увиденное в доме пациента, показалось Эрику столь впечатляющим.

Он присел перед ней на корточки. Обратился к ней по имени. Заглянул под одеяло.

– Я был снаружи, – сказал Билл. – Не знаю, когда это началось.

Эрик снял пальто и накинул на край ванны. Заметил мельком, что в окно их ванной видна часть его коттеджа. Он был в гернсийском свитере, без пиджака. Поддернул рукава и вымыл в раковине руки.

– Так, – сказал он. – Можете принести пару чистых простынь и еще одно одеяло?

Он хотел, чтобы Билл вышел. Когда он покинул ванную, Эрик вынул ножницы (лучше бы стерилизовать, но он только вырезал ими бумажку) и перерезал пуповину. В унитазе было полно крови. Плацента, похоже, еще не вышла. Она произнесла несколько слов, как некая остолбенелая пророчица, служившая своему богу слишком долго, опустошенная прорицаниями.

– Я ничего не принимала…

Он кивнул.

– Очень больно?

Но она вновь отчалила, ушла за белизну своих опущенных век. Он подумал, что ей, пожалуй, не повредит глоток диаморфина. Склянка была у него в сумке. Она казалась решением всех проблем. За последние две недели он и сам несколько раз глотнул. Наверно, стоит взять склянку с собой в Антарктику.

Вошла Айрин. Ее он был рад увидеть. Попросил побыть с Ритой, пока он попробует вызвать вертолет. В больницу сейчас только вертолетом.

В коридоре встретился с Биллом, он шел нагруженный простынями и одеялами.

– Где у вас телефон?

Билл сказал ему. Эрик пошел вниз. В этой комнате он увидел ее тем вечером, ее лицо, освещенное огнем спички. Он позвонил в амбулаторию. Он не знал, кто сегодня смог туда добраться и смог ли кто-нибудь, но после третьего звонка ответила миссис Болт, и в кои-то веки он был рад ее голосу. Да, доктор Миклос тут, но у него сейчас пациент. Он попросил ее, тем не менее, соединить, она начала было возражать (она все, конечно, знала про Элисон Райли, про его машину; это изменило положение вещей), но он перебил ее и велел поступить, как ей сказано. Несколько секунд молчания, и подумалось, не бросила ли она трубку. Он уставился на дробовик, прислоненный к стене под окном. Успели мелькнуть две-три мысли, вспышки образов, жгучих, как желчь. Потом голос Габби, и все стало проще. Объяснений понадобилось очень мало.

– Естественно. – сказал Габби. – Я сделаю так, что они прилетят.

В ванной стоял конвекционный обогреватель, но он грел, казалось, только кусок воздуха над собой. Айрин сидела подле Риты на корточках, обняв ее за плечи. Билл стоял у раковины, все еще держа постельные принадлежности.

– Давайте снесем ее в кабинет, – сказал Эрик. – Там будет поуютнее. Можно сделать носилки из простыни.

Расстелили на полу сложенную вдвое простыню и подняли Риту. Скорее гамак, чем носилки. Пошли из ванной, Билл, пятясь, двигался впереди. Хотя Рита пробыла на полу всего полминуты, на нем осталась кровь, и оба мужчины в нее наступили. Айрин задержалась в ванной. Когда услышала, что они начали спускаться по лестнице (пара грузчиков, обменивающихся указаниями и ободрительными возгласами), то сняла дубленку, поддернула рукав черного свитера и опустила руку в унитаз. Вода была тепловатая. Она не знала, правильно ли поступает. Прикоснулась, и оно скользнуло от нее. Подсунула ладонь снизу и подняла это в воздух. Мне всю жизнь, подумала, будет сниться, я никогда не сделаю это неувиденным.

Оно было чуть меньше ее ладони в длину и, несмотря на пленку крови, почти прозрачное. Ступни не больше ногтя на ее мизинце, на них десять пальчиков, явственно видимые коленки. Изгиб позвоночника – как перышко папоротника или рыбка, так и она сама сворачивается каждую ночь в постели в комнате над гаражом. Так и ее дитя сейчас выглядит? Конечно. И она сама была такая. И Рита, и Эрик, и охранники Берген-Бельзена.

На бортике в торце ванны лежала сухая и более-менее чистая на вид голубая фланелька. Она взяла ее свободной рукой, расстелила на плитках подоконника над раковиной, разгладила и положила на нее дитя (да, дитя, так она должна о нем думать). Ножницы Эрика лежали на полу, и она подрезала ими пуповину. Из остатка стало сочиться, и она защемила его своей заколкой для волос. Завернула дитя, запеленала. Прикрыть личико? Да, прикрыла, бесконечная мягкость запечатанных глаз ушла под фланельку. Безусловно, не лучшее место, чтобы его оставить, но другого места не придумывалось, так что пусть уж тут, где взамен могильного камня пузырек с аспирином, где на макушку, которая не вся спрятана под ткань, ложится свет мира. Она вымыла руки. Попыталась понять, какими словами скажет Биллу о том, что сделала. Спускаясь по лестнице, услышала бездушный телефонный звонок, затем голос Эрика – судя по тону, вероятно, Габби на проводе.

В кабинете Рита лежала на софе, укрытая болотно-зеленым ковриком. Если бы кто-нибудь объявил ее мертвой, сомнений бы не возникло; только вблизи можно было разглядеть, что у нее подрагивают кончики пальцев. Айрин опустилась перед софой на колени, поцеловала Риту в лоб, стала отводить волосы с ее лица.

– Прилетят? – спросил Билл, когда Эрик положил трубку.

– Да, с базы в Йовилтоне, – сказал Эрик. – Должны быть здесь через полчаса. Если повезет, даже раньше. Позвонят, когда он будет в воздухе.

– Сесть можно будет в поле между нами, – сказал Билл. – У нее есть наверху красное платье. Да, я помню, что есть такое. Могу выйти с ним и махать.

– Хорошо.

– Слава богу, еще светло.

– Да.

– Они могут сесть и в темноте?

– Думаю, да. Если мы костер зажжем.

– Пару тюков сена намочить дизельным топливом, – сказал Билл. – Хотя сено сейчас на вес золота. Как и дизельное, если уж говорить.

Эрик кивнул. Он и слышал, и не слышал. Полез в карман за сигаретами, но вместо них нащупал что-то твердое, гладкое – он не сразу понял, что. Потом вспомнил про волчок, он, как видно, сунул его в карман, когда пошел открывать заднюю дверь. Билл смотрел на свою истерзанную жену с таким видом, словно до него постепенно что-то начинало доходить. Эрик вынул игрушку из кармана и незаметно положил на письменный стол рядом с предметом, который, он вспомнил, лежал на полу, когда он в тот вечер заглянул к ним в окно; но сейчас, находясь внутри (в обстоятельствах, которые мог бы и предвидеть?), он понял, что это не будильник, а измерительный прибор, причем он, кажется, помнил его по летной школе, по бомбардировщикам. Он взял его, покрутил в руках. Манометр наддува? Какого черта он тут оказался? Он отвел руку с ним подальше. Вперед и чуть вправо, примерно туда, где увидел бы его на щитке рядом с тремя другими шкалами под выключателями зажигания. Он без труда вспомнил последовательность. Правый внутренний, правый внешний; левый внутренний, левый внешний. Потом все двигатели довести до тысячи двухсот оборотов. Включить компас. Переключатель «земля – воздух» в положение «воздух»…

Рита вскрикнула, судорожно дернулась и сорвала с себя коврик.

Эрик положил манометр на стол и подошел к ней. Посмотрел на нее.

– Молодцом, девочка, – сказал он. – Все будет хорошо.

Ну, и в сад теперь, над которым небо расчерчено ветками яблонь. Как легко стало перемещаться – ни малейших усилий! Другие, подумала она, впереди, она последняя. Дом – этот безнадежный холодный дом – будет закрыт, заколочен. О животных кто-нибудь как-нибудь да позаботится.

Проходя через калитку, она увидела, что аппарат уже в поле, ждет ее. Гладкий серебристый правильный диск беззвучно покоился в морозном воздухе, как судно в тихой воде. Приблизившись, заметила, что корпус (сталь? стекло?) изрисован мелкими ожогами, ниточками шрамов – следами полета, тех невообразимых пространств, которые он преодолел, летя сквозь волокнистый шелк пустоты.

Нервозность, да, но скорее – приятное волнение. Она долго этого ждала, и вот теперь узнáет. Один последний взгляд обратно, и она вошла. Корпус замкнулся за ее спиной. Хотя она видела внутри, как идти, свет был не очень яркий, и это к лучшему. Он весь, похоже, проникал сюда через маленькие овальные окошки, которые шли на равном расстоянии по гладким стенам салона. В центре его были сиденья. Билл и Эрик устроились рядом. Наконец они нашли, о чем поговорить. О чем-то техническом? Они обернулись, посмотрели на нее, улыбнулись, кивнули и продолжили свою беседу. Оба выглядели моложе, и их, кажется, радовало предстоящее приключение, которым они обязаны, может быть, ей лично.

Команда летательного аппарата не показывалась – видно, стесняются своего отличия. Ничего, еще обнаружат себя, всему свое время. Зачем внушать ненужную тревогу? Все это она понимала.

Она двинулась в обход салона, останавливаясь у окошек и выглядывая. Хоть она не почувствовала взлета – никакого обратного отсчета не было! – они уже находились на расстоянии от земли. Поле, ферма, коттедж, деревня. Железнодорожная станция, змеящиеся рельсы. А вон сланцевая крыша психиатрической больницы, крохотные фигурки на ее территории. Махать, конечно, никакого смысла, и все-таки она приподняла руку. Рядом с ней, не говоря ни слова, возникла Айрин. Она тоже переменилась, тоже выглядела помолодевшей, не отягощенной. Несколько секунд они всматривались друг в друга. Потом повернулись к окну и стали глядеть туда, сблизив лица, почти соприкасаясь щеками. Земля уже скрылась из виду. Они стремительно поднимались сквозь нежные световые слои. Повсюду вокруг, бессмысленно и чарующе, нескончаемый темный лёт снега.