Накануне днем они услышали гудок поезда. Эрик после этого сумел дойти до станции и узнать о положении дел (каждая вылазка была слегка окрашена героизмом). Начальник станции был на месте. Одетый в армейскую шинель, он посыпáл перроны золой и угольной крошкой. Сказал, прошел снегоочиститель. Можно будет ехать до Бристоля, а оттуда линия до Лондона действует. В другую сторону все нормально до Уэстона, может быть, до Бриджуотера. Конечно, еще одна такая метель – да просто ветреная ночь, если подует с неудачной стороны…

– Но до амбулатории, доктор, вы доберетесь, если вам надо.

– Вот и хорошо, – сказал Эрик, и несколько секунд они стояли вдвоем на краю перрона, как русские в старом рассказе – то ли «Заблудшие», то ли «Путаница».

Она приготовила ему завтрак – овсянку на остатках жирного молока от Риты. Кофе, тост. Кладовка еще не опустела, но опустеет дня через два. Надо попытать счастья в магазине, хотя неизвестно, будет ли он открыт и, если будет, найдется ли там хоть что-нибудь.

Посидела с ним, пока он ел. У овсянки, сказал он, привкус вина. Улыбнулся ей. Она показала ему до этого, в каких бутылках принесла молоко.

– Ты рад будешь выйти отсюда обратно в мир, правда? – сказала она.

– Я не могу все взвалить на бедного старого Габби. И я еще больше буду рад, если смогу вечером вернуться. Погода ничего хорошего не обещает.

Попрощались у двери. Она поправила ему шарф. Поцеловались легким поцелуем. Он побрился электробритвой, которую она подарила ему на Рождество. Его кожа была очень гладкая. Он надел темно-зеленую суконную кепку. Обычно ходил с непокрытой головой – считал, что головные уборы придают ему подозрительный вид, – но сегодня, отчасти ради Айрин, надел-таки.

– Ну, я пошел, – сказал он. – Когда вернусь, тогда вернусь.

Она отправилась к окну гостиной взглянуть, как он идет по тропке, которую расчистил на подъездной дорожке. Выйдя на общую дорогу – по ней шагать было трудней, – он повернулся и помахал; она помахала в ответ и продолжала смотреть, пока он не скрылся из виду.

На станции обстановка отчетливо напоминала военную. Знакомое ощущение явилось очень легко: неизвестность и скука в одно и то же время, гложущий голод, который только отчасти имел отношение к еде. Его пребывание в летной школе – он получил свои крылышки, хотя не прошел оперативную подготовку до конца, – было совокупностью небольших историй, которые он рассказывал пару раз, а потом бросил. Он с долей презрения смотрел на тех, что словно бы застряли в войне, хотя отлично понимал при этом, чего им без нее не хватает.

На перроне, где ждали поезд, идущий от Бристоля, негде было укрыться. Люди кашляли; одна женщина обхватила себя руками. Большинство, включая Эрика, курили: хоть ненамного, но теплей. Прозвенел колокол. Начальник станции перешел пути. Поезд опаздывал всего на пятнадцать минут. Пять вагонов, на полу скользко от растаявшего снега. Он выбрал место ближе к хвосту поезда. Стекла были мутные. Невольно подумалось: протереть – и можно будет увидеть отца. И когда, спрашивается, это кончится, не пора ли перестать воображать себе отца, который сопровождает тебя, наблюдает, судит?

В амбулатории был Габби; миссис Болт тоже сумела добраться. В приемной три пациента, все – не его. Прошел в свой кабинет. Притронулся к радиатору. Он был тепловатый, но на температуре в помещении это, похоже, не сказывалось. Сел за стол, не снимая пальто, и проглядел сообщения, которые оставила для него миссис Болт. Ничего особенно экстренного. Те, что не сумели выбраться к врачу, по всей вероятности, сочли, что могут позаботиться о себе сами. Последнее было от миссис Герни по поводу ее мужа Питера. Если бы доктор Парри смог прийти на дом…

Была кое-какая почта. Новогодние поздравления от фармакологических компаний, и пришел конверт с копией заключения патологоанатома о Стивене Стори. Никаких сюрпризов. Хлоралгидрата обнаружили столько, что хватило бы убить его дважды. Нет, это не был с его стороны крик о помощи. Это было твердое решение, и в каком-то смысле оно Эрика восхищало.

Он всунул заключение обратно в конверт и положил конверт в один из ящиков стола. Вновь подошел к радиатору и покрутил вентиль. Постучав, в кабинет вошел Габби.

– Доброе утро, Габби. У тебя теплей, чем тут?

– Когда я пришел сегодня, окно было замерзшее изнутри, – сказал Габби. Под пиджаком на нем был серый вязаный свитер с горлом, на ногах подобие альпинистских ботинок.

– Римляне знали толк в центральном отоплении, – сказал Эрик. – Явно они унесли секрет с собой. Слушай, твоя машина ездит в эту погоду? Хотелось бы взглянуть на Питера Герни. Попросил бы у тебя лыжи, но я никогда на них не становился.

Габби нашарил в кармане брюк ключи. Кинул их ему – Эрик поймал.

– Айрин нравится снег? – спросил Габби.

– Вроде нравится. В выходные они с женой фермера слепили снеговика.

– С Ритой Симмонс, – сказал Габби с какой-то излишней печалью на лице.

Вновь оставшись один, Эрик подошел к канцелярскому шкафу, вынул коричневые медицинские карты пациентов, которым надо позвонить, сел за стол, зажег лампу и взялся за телефонную трубку. Одно падение, но, судя по всему, без перелома. Остальное – сезонные недомогания, легочные инфекции, два случая, предположительно, гриппа. Никаких уплотнений в груди, никаких аппендиксов, готовых лопнуть. Он управился за сорок минут.

Миссис Болт принесла ему чай. Без печенья, хотя он подозревал, что у нее есть запас. Интересно, Габби получает от нее печенье? Он повернулся в шарнирном кресле посмотреть в окно сквозь тюлевые занавески. Шарнир… странно звучит. Charnel по-французски означает «плотский». За окном медленно, с горящими фарами, проехала машина. Минутой позже, как парóм в суровую погоду, проплыл автобус. Подумалось, не позвонить ли Элисон; он знал, что с тех пор, как проснулся, думал об этом не переставая. Снилась она ему? Попробовал взвесить вероятность, что Фрэнк сейчас дома. Представил себе, какими маршрутами Фрэнк может добираться до своего бристольского офиса. Главная дорога, если не лихачить, наверняка ничего и, вероятно, чем ближе к городу, тем лучше. А если он не захотел туда на машине, есть как минимум две маленькие станции, где он мог пересесть на поезд. Так или иначе, скорее всего, она одна, а если даже трубку поднимет Фрэнк, можно соврать, что ему нужно к пациенту в его краях и он хочет знать, есть ли проезд. Он крутанулся обратно к столу, взял трубку и набрал номер, который знал на память. Представил себе ее: слегка вздрогнула от звонка, потом кладет сигарету на край большой пепельницы, идет через комнату. Босиком? Ну нет, даже у Фрэнка не так тепло для этого сейчас. Он ждал. Сквозь улыбку она скажет ему: «Я так и думала, что это ты». Скажет что-нибудь шутливо-драматическое про снег. А он ей – про Габби, вставшего на лыжи. Или нет, он начнет немного сумрачно, чтобы она поняла трудности, которые перед ним стоят. Он слушал гудки в трубке. Промежутки между ними казались необычно долгими, как будто лед на проводах, идущих через всю эту белизну, весом своим пригибал их вниз, растягивал медь, замедлял каким-то образом работу всей линии. И вдруг ему стало не по себе, как ребенку на середине неосвещенной лестницы. Он положил трубку и уставился на бювар на своем столе. В углу что-то было написано его собственным малопонятным почерком. Он не сразу смог разобрать. Наклонил колпак настольной лампы, придвинул ее ближе и прочел: приют.

Айрин отправилась в магазин. Надела сапоги, под ними толстые носки и самые ее теплые чулки. Снег даже там, где было подобие тропки, порой доходил до кромки сапога.

Магазин был открыт – миссис Кейс могла его открыть в любую погоду, ей только по лестнице сойти и зажечь свет, – и Айрин, когда пришла, оказалась не единственной покупательницей. Мистер Эрл, старый фермер, покупал сигареты, печенье, чай. Из консервов выбрал говядину с почками. Миссис Кейс спросила, не пирог ли он собрался печь.

– Нет, подогрею просто, – сказал он. У него были большие красные артритные руки.

– Все равно очень аппетитно будет, – сказала миссис Кейс.

На полках были пустоты, но кое-что еще оставалось. Айрин положила в корзинку две банки томатного супа, коробку бульонных кубиков, пакет муки – похоже, последний. На овощных полках мало что: несколько морковин, несколько брюкв (уже шли разговоры о дефиците овощей). Взяла пакет сахару, взяла лимон без всякой причины, только ради его яркой вощеной желтизны, его солнечной истории. А есть какое-нибудь мясо?

– Есть крольчатина, – сказала миссис Кейс. Показала ей тощие кровавые бедренные части. – Доктор, значит, на поезде, – сказала она. Это не был вопрос. Она знала все, извлекала знание из воздуха, слышала все людские шаги.

– Да, – подтвердила Айрин. – Слава богу, они ходят.

– Может, недолго им ходить-то еще, – сказал мистер Эрл.

Он уже зажег одну из купленных сигарет. Миссис Кейс поставила для него на прилавок пепельницу.

Несколько минут в стылом воздухе магазина обсуждали доктора Бичинга[55] и закрытие железнодорожных веток. Эта зима может дать веткам шанс, показать правительству их важность. Автобус плохая замена поезду. Что до автомобилей – машины не было ни у мистера Эрла, ни у миссис Кейс.

Айрин несла покупки домой, думая про мистера Эрла, про его жизнь в бунгало. Ему седьмой десяток? Скорее всего, он был рад оставить ферму с ее тяготами, но даже сейчас, наверно, просыпается ни свет ни заря, воображая, что скотина ждет и его жизнь не лишена смысла. Как он проводит время? Пьет чай, курит, читает газету? Ее собственные родители еще не дряхлые люди – верхушка среднего класса, конечно, медленнее старится, – но сколько лет назад она начала, поглядев на отца или на мать, видеть слезящиеся старческие глаза? Да, они одряхлеют и умрут. Она будет раз в год навещать их могилы, выбрасывать увядшие цветы. И сама умрет в свой черед, и ее дитя будет класть цветы на ее могилу. А потом состарится и умрет дитя, а потом и его дитя, и так далее, пока все не прекратится: бессчетные маленькие жизни, ее собственная совершенно невидима среди такого множества. Миссис Кейс, мистер Эрл, Эрик, Дакуэрты. Даже Габби. Столько смертей, и никто толком не знает, к чему все это. Она свернула на дорожку и двинулась мимо своих же следов. Нет, она не сделалась угнетена от этих мыслей, они не принесли ощущение тщеты. Если на то пошло, ей легче стало на душе.

На кухне выложила все из корзинки на стол. Вскипятила чайник и заварила чай. Пока он настаивался, грела руки на верхушке плиты. Ей повезло, она это знала. Может быть, мироздание – огромная бессмысленная игрушка, медленно теряющая завод; пусть так, но у нее теплое жилище. А каково всем существам снаружи, дрожащим в своих норах, едва живым, объятым ужасом перед стужей? Она налила себе чай и начала потихоньку пить. Не стало ли в доме, однако, немного прохладней, чем вчера? Она потрогала ближайший радиатор, затем снова надела сапоги и вышла через заднюю дверь взглянуть на датчик на топливном баке. Стерла со стекла иней. Стрелка лежала в самом низу шкалы. Она постучала по стальному боку емкости и услышала пустой, гулкий, пьяный звук. Вернулась на кухню и всыпала в плиту «АГА» еще кокса. Несколько дней они продержатся. Дороги вскоре расчистят, и приедет цистерна. Ничего страшного, она же в войну росла. Допила чай, пошла в гостиную, встала на колени и начала разжигать камин. В ведерке был уголь, имелся запас дров. В бункере за домом угля наверняка вдоволь.

Огонь занялся, разгорался все ярче. Странное побуждение запеть в его честь. Встала (представительница животного мира, самка, беременная) и поднялась по лестнице в спальню. Для начала кровать. Сняла постельное белье; после стирки и катанья надо будет поставить козлы перед камином, а потом досушить на горячей плите. Застелила кровать чистым. Она умела заправлять по-больничному.

Покончив с кроватью, принесла из шкафчика в ванной чистящий порошок «Аякс» и жесткую губку. Вычистила раковину под супругами Арнольфини. Чета смотрела – вернее, он смотрел. Прибралась на туалетном столике. Высыпала пепельницу в мусорное ведро и поставила ведро у двери. Сняла одежду со стула. Понюхала одну из его рубашек и решила отправить ее в стирку вместе с постельным бельем. День стирки вообще-то понедельник, но и вторник сойдет, закона тут нет.

Сложила его пижаму. Сложила кремовый гернсийский свитер, который он носил в выходные, разгладила и убрала в ящик для шерстяных вещей. Взяла его твидовый пиджак, подняла повыше. Попробовала вспомнить, как чистят твид. Вероятно, просто отпаривают. Повесить над ванной, чтобы висел, пока она будет в ней лежать? Вначале, однако, пройтись губкой – теплая вода, чуть-чуть стирального порошка. Принесла полотенце, тазик (тот самый, что тогда подставила Тессе, но он был вполне чистый сейчас). Расстелила полотенце на полу ванной, положила на него пиджак. Опять на коленях, но это ничего. Она трудится, наращивает список того, о чем в конце дня сможет сказать себе: сделано. Надо, конечно, освободить карманы. Вынула бланки рецептов. Вынула две ручки, спичечный коробок, бумажку от конфеты, конверт. Ключи от машины! Провела по пиджаку ладонями, убеждаясь, что в нем ничего не осталось. Окунула губку в мыльную воду. Начала с воротника, потом положила губку обратно в тазик и взяла конверт. Синие чернила, свободный почерк. Размашистое Д в «Доктору», размашистое П в «Парри». Перевернула конверт, поднесла к лицу, понюхала. Ощутила запах Эрика – смешанный, тут и амбулатория, и машина, и его тело, и сам твид. А под ним другой аромат, несильный, но отчетливый (анис, ирис, ваниль). Конверт был открыт не пальцем, а лезвием. Раздвинула бумагу, запустила пальцы внутрь и достала единственный листок. Прочла (шелк гладит меня так, что я томлюсь…), прочла еще раз, несколько секунд смотрела на фамилию и адрес – рельефные буквы на верху фирменного бланка. Прочтя в третий и последний раз, засунула листок обратно и положила конверт, как и все прочее из пиджака, туда, откуда вынула. Окунула губку в тазик, выжала, а затем, выпрямив спину, обвела ванную таким взглядом, словно видела ее впервые.

У Габби был «моррис майнор»[56] – этакая мыльница болотного цвета. Не последняя модель. Разделенное надвое ветровое стекло, голый, как у джипа, приборный щиток. На пассажирском сиденье лежал будильник. От него шло громкое, настойчивое тиканье. Когда Эрик сел в машину и закрыл дверь, этот звук заполонил весь его слух. Словно везешь в машине бомбу с часовым механизмом. Он выехал на главную дорогу. Снег, счищенный с нее бульдозером, высился по обе стороны, местами в рост человека. Он двигался не спеша – миль двадцать в час. Проезжал дома, где горел свет, где из труб тянулся дым. Видел деревья, нагруженные тоннами снега и льда. Вне помещений почти никого. Женщина, волочившая санки с покупками, помахала его машине. Пациентка Габби, вероятно. Он помахал в ответ.

На дорогу, где стоял дом Питера Герни, невозможно было свернуть в машине. Ответвления, жилые улицы не были расчищены. Он оставил автомобиль во дворе маленького предприятия – свечной фабрики. Когда есть угроза отключения электричества, самое время делать свечи. Пересек главную дорогу и побрел по снегу к дому Герни. Едва не прошел мимо. Все переменилось, сделалось неузнаваемым. Позвонил в дверь и стал ждать, стаптывая снег с сапог. Позвонил еще раз. В нижнем окне появилось лицо мальчика. Эрик помахал ему и показал на входную дверь. Еще немного подождал, и ему открыла миссис Герни. Он вошел, снял сапоги и стоял в носках на фиолетовом ковре. Мальчик был в прихожей. Эрик улыбнулся ему и сделал жест в сторону садика. «Почему там нет снеговика?» – спросил он. Мальчик посмотрел на мать. На ней был толстый джемпер, вероятно, мужнин. Ее волосы стали короче и выглядели так, словно она подстриглась сама – перед зеркалом, при свете свечи.

– Я тогда наверх, – сказал Эрик и стал подниматься, переходя из темной прихожей в менее густой сумрак второго этажа, в серый снежный свет, сочившийся в окно в конце коридора.

Дверь в комнату больного была закрыта. Он поднял руку постучать, но передумал, дал ей упасть, повернул ручку и вошел. В комнате стоял ледяной холод. Раздвинув занавески, он увидел, что окно открыто и на ковер нанесло снег. Питер Герни лежал на кровати – глаза закрыты, челюсть отвалена. Эрик наклонился над ним, потрогал шею. Сдвинул одеяло. Голубая пижама, толстые черные носки. Накрыл его снова. Сколько он так пробыл? Два дня? Неделю? Он сошел вниз. Мальчика не увидел, но женщина там была. Она выглядела гордой в своей хрупкости, смотрела с вызовом, как будто напрашивалась на наказание, чуть ли не на побои. Потом шагнула вперед и приникла лбом к его груди.

Немного погодя он поговорил по телефону с похоронным бюро. Приедут завтра утром. Это были «Филлипс и сыновья», они забирали его отца из коттеджа. Стопроцентно надежные, никакой снег им не помеха.

В конце дня он вернулся домой на поезде. Забыл по глупости взять фонарик и в темноте не раз споткнулся на дороге. Вошел в дом примерно в семь. Снял сапоги и пальто, повесил суконную кепку. В темной гостиной камин почти потух. Он зажег свет и поработал кочергой, всыпал свежего угля. Использовал мехи. Удовлетворившись, прошел в кухню и налил себе выпить. Она уже легла спать? Не исключено. Несколько раз за время беременности такое происходило, она полдня могла провести в постели, правда, не в последнее время. Он заглянул в медленную духовку плиты. Там стояла стальная кастрюля. Он вынул ее и поднял крышку. Запах трав и чего-то сладковатого, чуточку затхлого. Взял ложку, попробовал, потом поднялся наверх. Спальня была прибрана (хотя у двери почему-то стояло неопорожненное мусорное ведро). Кровать заправлена. На покрывале лежал листок писчей бумаги из его кабинета. В записке говорилось, что она очень устала и ляжет спать в гостевой комнате.

Гостевых комнат было три – пока три, до появления ребенка. Он знал, в какой из них ее точно не будет. Прошел в другой конец дома, к двум маленьким комнатам над гаражом. Открыл дверь первой и просунул голову. Она тут? Да, она тут. Не столько увидел, сколько почувствовал.

– Все хорошо? – прошептал он. – Нужно что-нибудь?

Нет ответа. Он закрыл дверь и вернулся в кухню. Допил, что оставалось, и налил себе еще. В черной сумке у него была склянка из дома Питера Герни. Если захочется расслабиться как следует, можно попробовать чайную ложечку. Он ухмыльнулся, глядя в черное окно. Поужинал содержимым кастрюли, стоя у плиты. Понятия не имел, что за мясо; вкус был так себе. Поев, сел в гостиной перед телевизором. Если негромко, звук ей не помешает. Что за фильм идет, он понял: американская судебная драма, эпизод сериала о юристах, отце и сыне, берущихся за трудные случаи. Не самое глупое, что бывает, – ну, для телевидения не самое глупое. Он зажег сигарету. День тяготел над ним, но день был позади. На экране женщина, как видно, организовала свое собственное убийство. Заплатила мужчине, чтобы застрелил ее. Мужчина нервничал. Он был наемный убийца, но с подобным никогда не сталкивался. Женщина поправила перед зеркалом прическу, потом спокойно поворачивается к нему. «Вы готовы, мистер Джоунз?»

Фильм еще не кончился, когда антенна перестала ловить, но он представлял себе дальнейшее. Он остался сидеть, глядя на картинку помех или чего там, на беготню фотонов, на бурю за толстым выпуклым стеклом экрана. Размером экран был с окошко самолета, но не простой это был самолет, а космический. К утру они окажутся в другой галактике. Взойдет солнце, но это будет иное солнце. Он разбудит Айрин и покажет ей. Ее лицо будет омыто этим новым сиянием, оба их лица. Вообразил, и глаза увлажнились, хотя он не очень-то понимал, что же такое расшевелил в себе. Он выключил телевизор, прикрыл угли в камине золой и пошел наверх. В спальне было холодно. Он надел пижаму, но остался в носках. Почистил зубы над раковиной. Поднял взгляд на Арнольфини и его жену и увидел в черной шляпе мужчины вмятину, которой раньше не замечал, полумесяц, почти надорванное место. Потрогал пальцем, потом сел на конец кровати, раздумывая, лень ему или не лень спуститься и принести заварку для тисмейда.