»Попробуем!« усмехнулся мексиканец и закашлял сильно.

»Папшак« продолжал спать и не шевелился.

Мексиканец осторожно поворотился и, ощупывая слегка тело своего соседа, принялся искать. Он обшаривал, в котором из карманов находились благоприобретенные дары чешских священников, верующих и уважающих святого отца.

В полутьме он попадал раз шесть в различные отверстия, но тотчас догадывался, что это не было то настоящее отверстие, которое ему было нужно, и что рука его постоянно все блуждала в многочисленных распорах между кусками сукна и полотна, составлявшими штаны товарища. После долгих поисков он нашарил, наконец, что-то... и вытащил тихонько из кармана мешок с деньгами.

Мексиканец просиял весь... радостная и насмешливая улыбка промелькнула по его лицу...

Опуская достояние соседа в свой карман, он прошептал:

— Ты это выголдел все по приходам! а потом, осклабившись, еще прибавил: — На них благословение божие!

Он больше уж не спал и намеревался с часик-полежать, а затем уйти прежде, чем сосед проснется.

Совесть его не мучила нисколько — напротив блаженное довольство проникало всю его душу.

Таким образом, оба бродяги обокрали один другого, в чем проявилось родство общих их стремлений.

Бродяги подобны птицам, собирающим зерна на поле,обгладывающим ягоды на виноградниках и плоды в садах, не задавая себе вопроса — кто это вырастил посредством тяжкого труда.

Вот так-то, бродя от деревни до деревни, живет спокойно этот первобытный, кочующий бродяжнический народ. Подчас, когда время и непогода в конец разрушают их одежду и добираются прямо до их тела, они прибавляют к обычной своей просьбе на пропитание просьбу дать им какое нибудь платье.

Где им дадут сюртук, а где штаны... Рубашку всегда можно кое-где стянуть с веревки, когда прачка для сушения развешивает все белье. Если-же попадется где нибудь впотьмах, под лестницей, вдали от глаз людских, пара сапог, то бродяга тотчас и их себе присвоит. А чтобы обладатель нашел хоть какое нибудь вознаграждение на том месте, бродяга оставляет обыкновенно с истинным великодушием свои сапоги постарше...

Солнце встало, и на дворе разлился ясный свет. Мексиканцу не лежалось уже на месте. Деньги товарища толкали его в кармане и побуждали уж к отходу. Он поднялся осторожно и тихонько, чтобы шелестом соломы не разбудить спавшего, и взялся за свой чемодан. Но унести этот чемодан было невозможно: веревка с соломы соскочила вниз и на ней покоилась теперь почтенная голова »папшака«.

С величайшей осторожностью мексиканец стал вытягивать веревку из мешка... и вначале это ему очень удавалось...

Но вдруг »папшак« почувствовал какое-то щекотание за ухом, проснулся, вскочил, дико озираясь, и быстро схватился за карман, в котором спрятан был мешочек с его собственным и с украденным имуществом.

Этот человек также считал товарища своего мошенником! Оба бродяги отлично знали все особенности своего сословия и хорошо друг друга оценили. Они глубоко и верно взглянули один на другого и без преувеличения поняли взаимные способности и все стремления.

»Папшак«, не нащупав кошелька в кармане, тотчас догадался, что он украден был соседом.

— Прощай! сказал ему торопливо мексиканец.

— Постой! остановись! воскликнул »папшак«. — Тысяча чертей! Пропал мой кошелек с деньгами! И он начал шарить вокруг себя в соломе. В голове его мелькнула мысль, что может быть он вытряс кошелек. Не найдя своего имущества, он быстро вскочил на ноги, схватил мексиканца за шиворот с такою силою, что у того швы все затрещали, и энергично закричал:

— Ты обокрал меня!

С притворным пренебрежением мексиканец вырвался из его рук, собираясь отречься от своего поступка.

— Нуждаюсь я в твоих несчастных крейцерах! У меня здесь побольше их, чем у тебя!

Он хвастовски вынул из кармана свой кошель и открыл его. Но холод пробежал по его телу, когда он с удивлением увидел, что он пуст. Он проницательно взглянул на своего товарища взглядом, который ясно и кратко говорил »ты вор«, и злобно зашипел:

— »Папшак«, ты у меня украл!

— Я? Ах, ты негодяй!

Он был героем, видел Рим и решился отпираться. Но мексиканец в свою очередь был характера живого, он схватил противника за горло и стал его трясти. Коренастый »папшак« сделал то же самое, и они принялись трясти один другого так, будто стряхивали гнилушки с грушевого дерева. При этом зубы их стучали, швы ветхих их одежд лопались и кости все хрустели.

Коренастый »папшак« повалил мексиканца, наконец, на землю, но падающий монархист за собой увлек божьего защитника, и они продолжали душить друг друга дальше. Мексиканец повторял все: — я выжму из тебя мои все крейцеры! Но его противник был сильнее, и он с усмешкой ему отвечал: — Меня, мой мальчик, ты не одолеешь; до меня дотронулся сам папа! И он гнул мексиканца как ветку вербы, стоя на коленях на той самой соломе, на которой вчера с вечера так миролюбиво они, лежа рядом, засыпали, на которой ночью взаимно друг друга обокрали; теперь они на ней боролись, но без решительного результата, потому что оба отвыкли от тяжелого труда. Мексиканец, которого не очень геройская душа дрожала от страха быть задушенным, если он вовремя не сдастся, — решил начать переговоры, клонящиеся к миру. Он начал сжатым голосом:

— Ну тебя! Уж разойдемся!

— Стало быть ты признаешься, что выкрал деньги из моего мешка?

— Ведь знаешь сам по опыту, начал отговариваться мексиканец, — что наш брат живет, как может!

Он пожал плечами и прибавил: — Ведь человек хочет пропитаться!

»Папшак« выпустил его из рук, а мексиканец дальше продолжал: — Признайся же и ты, что мои крейцеры ты также выловил из моего кармана!

Папский доброволец, видя, что ему добыть свои деньги нельзя иначе как полной откровенностью, ответил тоном почти сердечным: — Чтоб доказать тебе, что я с тобой согласен, скажу да! Сам знаешь, что на кочевках всегда так делается. Твоя правда, что человек хочет пропитаться. А где можно содрать, товарищество не считается, а надо драть что попадется под руку!

— Вот и прекрасно! расхохотался мексиканец. — Я выловил из твоего мешочка собственные мои деньги! Что-ж делать! Стало быть обоим нам не повезло! Знаешь? Разделимся по братски — и пусть каждый получит свою часть назад!

Мексиканец достал из своего кармана кошелек, снял с головы французскую фуражку, положил ее на солому и спросил: — Сколько было крейцеров в твоем мешке?

— Четырнадцать, признался честно »папшак«.

— У меня их было девять, значит вместе это составляет двадцать три. Теперь поверим — так ли!

Он высыпал в свою фуражку все, что находилось в кошельке, и насчитал, действительно, двадцать три монеты.

— Верно! подтвердил он, выложил товарищу на ладонь честной его руки четырнадцать, принадлежавших ему, крейцеров и возвратил обратно ему кошелек. Остальные девять он опустил в старый свой мешок.

Так рассчитались оба эти афериста как добровольно расходящаяся фирма, состоявшая из компаньонов с неравными вкладами, расстающихся друзьями.

— Вот так была схватка! а? совершенно искренно смеялся »папшак«.

— Ну уж! подтвердил другой.

— Точно в Италии, против Гарибальди.

— Точно в Мексике, против Хуареса! плюнув, сказал мексиканец.

Затем оба пошли к колодцу, один другому помог умыться, утерлись полами своего платья, взошли в шинок, выпили там по рюмке водки совершенно по приятельски и мирно, как будто между ними ничего не было. Выйдя из шинка, на крыльце они простились без вражды и без малейшей злости, с полным сознанием того, что сделали все, что могли, но что на эту ночь им не посчастливилось.

Расходясь, они простились:

— Прощай, »папшак«!

— Servus, Мексика!

»Папшак« пошел на запад, мексиканец направился на север.

Летнее солнце улыбалось им обоим одинаково приветливо и мило.