Летом 1892 года скончался в Праге чешский драматург Ладислав Строупежницкий, написавший много произведений, из которых некоторые в особенности замечательны по своему юмору и по своеобразности. Он умер 42-х лет, и Чехия в нем потеряла писателя, который мог создать еще много хорошего. Маленькие произведения этого автора в особенности прелестны. Его исторические комедии »Звиковский шалун« и »Госпожа Минимистрова« так удачно затронули чешское сердце и очерчены так живо и с таким индивидуальным колоритом, что, еслиб этот писатель ограничился бы только этими двумя вещами, то пользовался бы уже известностью и почетным именем в числе драматургов. Обе эти вещи останутся надолго образцами чешской исторической комедии. »Звиковский шалун« — необыкновенно живое и милое произведение. Интересна также комедия »Наши хваты« — картина из чешской деревенской жизни.
Остальная деятельность Строупежницкого сосредоточивалась в его юмористических очерках из жизни бедных и падших людей. В этих рассказах проявилась определенными чертами выдающаяся индивидуальность автора, его юмор, сатира и тонкая, верная кисть жанровых очерков. Большие вещи ему удавались меньше, тогда как в маленьких произведениях он превосходит все, что в этом роде до него было написано в Чехии.
В южной Чехии, возле деревни Гоницы, на одном из перекрестков, стоит столб, раскрашенный белой и красной краской; к столбу прибиты две руки. Левая уже лет десять как указывает огненным своим перстом на запад и имеет надпись »в Гоницы«, тогда как правая ее сестра с надписью на север »в Ротицы« многим ее моложе и существует всего четыре года, так как ее предшественница была украдена. Какой хирург совершил эту ампутацию не открылось до сих пор.
Однажды, в июле месяце, перед столбом стоял вечером бродяга весь в лохмотьях. Его одежда состояла из многочисленных заплат, которые, только благодаря удивительному искусству бедности, держались вместе посредством смелой комбинации крупных стежков бичевки. Давно прошло то время, когда можно было определить из какой материи одежда эта была сшита; теперь же она сплошь была покрыта разноцветными лоскутьями. В панталонах также происхождение материи едва можно было подозревать. За спиною у бродяги болтался длинный чемоданчик, очевидно весь пустой.
Бродяга наш был бос, но не потому, что у него не было сапог; на чемодане сапоги болтались. Впрочем, еслиб он в них обулся, то тем не менее остался бы босым, потому что давно минули времена, когда существовали в них подошвы. К тому же, вообще, носить сапоги этому человеку было совсем лишним. »Быть в сапогах, хотя и без подошвы!« эту роскошь бродяга позволял себе только в необыкновенных случаях, когда нужно было поддержать свое достоинство! Худое, смуглое его лицо было все в морщинах, которые вокруг посиневших и оттененных щетинистыми усами губ складывались по временам в горькую усмешку. Густые брови нависли над полувпалыми, но живыми еще глазами. Шарообразный нос был весь в цвету как мак, на голове, обросшей щетинистыми волосами, была надета ухарски и на бекрень грязная французская фуражка с огромным козырьком. Опираясь на суковатую дубину, этот бродяга размышлял куда ему идти — налево или направо?
Тихие шаги, чуть слышные среди шоссейной пыли, отвлекли его внимание от изучения надписей столба.
Он оглянулся и увидел за собою индивидуума подобного себе. Это был молодчина круглолицый, плотный и рыжий.
Второй экземпляр был одет несколько получше, хотя и из-под его, первоначально коричневого цвета, платья выглядывала кое-где подкладка сквозь трещины и дыры. Синие, военные штаны были разодраны и местами порыжели, точно выгорели. Они производили впечатление, как будто их хозяин когда нибудь уснул на печке, которую во время его сна под ним начали топить. На измятой шляпе развевался петуший хвост, отвлекающий внимание от пяти дыр, сквозь которые гулял в ней ветер.
На ногах нового пришельца надеты были башмаки, несоразмерная длина которых доказывала, что они были сшиты на ногу несравненно больше, чем была нога настоящего их обладателя.
Но зато на человеке этом надето было доказательство доблестного его прошедшего. На груди его, поверх зеленой латки, похожей на лягушачью спинку, гордо красовалась кованая белая медаль.
Это был один из рыцарей, которые по призыву Пия девятого пришли к нему на помощь, защищать светские его владения от нападений Гарибальди.
Бродяги внимательно оглядели друг друга с головы до ног, стараясь по наружности определить свои внутренние качества, затем тот, на котором надета была французская фуражка, вынул спичку, засунутую у него за правым ухом в волосах, спокойно чиркнул ею о столб и, зажигая окурок от сигары, произнес:
— Как видно, ты служил у папы?
Человек с медалью кисло улыбнулся и ответил: — Да, и выслужил себе благословенье на дорогу!
— А я так ездил в Мексику, продолжал дальше оборванец, бросая спичку.
— Так вы спасали там! с насмешливой улыбкой заметил папский доброволец.
— Так точно, как вы папу! отрезал на это мексиканец.
Молча завернули к Гоницам эти почтенные бойцы, из которых один помогал в защите светской власти папы, а другой способствовал в Мексике утверждению монархии. Оба достигли блестящих результатов как для своих патронов, так и для себя самих. Они слоняются теперь по свету, сделавшись бродягами по ремеслу и истинным бичом всех мирных жителей. В особенности добровольниками папскими, этими ненасытными назойливыми попрошайками, покарал Господь жестоко своих верных служителей — сельских католических священников.
Бродяги между тем пришли в деревню и стали про себя соображать. У каждого был особенный свой способ выманивать, где можно, подаяние.
»Папшак«, как чешский народ прозвал этих заступников прав церкви, — прежде всего почтил посещением своим священника, отрапортовав ему следующую речь:
— Старый воин просит малой помощи (но горе было тому, кто давал ему, действительно, малую лишь помощь, так как при подобных случаях наш »папшак« проклинал нещедрую такую руку не хуже папы самого, проклинавшего в средние века язычников).
— В четырнадцати битвах я воевал за святейшего отца, за что отличил он меня медалью, так как семь раз я был тяжко ранен: четыре раза потерпел от сардинских пуль и три раза от штыков гарибальдийцев.
— Вы теперь могли бы заняться каким нибудь трудом! с улыбкой замечает ему священник.
— Прошу помощи у вас, ваше преподобие; несчастье меня преследует повсюду!
— Так отговариваются обыкновенно все лентяи!
При этом упреке »папшак« обыкновенно валился в ноги с такою силою, что пол под ним весь трясся. Он поднимал два пальца правой руки кверху и вопил уныло:
— Помогите Христа ради! Я клянусь вам!
Добродушный священник улыбаясь вынимал из своего кармана пять или шесть крейцеров и давал их крестоносцу нынешних времен, за что »папшак« отвечал обыкновенной фразой бродяг: »Пошли вам Бог здоровья...«
Выйдя из прихода, нищий стал соображать — куда бы ему еще направиться в деревне.
Мексиканец между тем прежде всего остановился в школе. Он приотворил там дверь и обратился со следующею речью к учительнице, перебиравшей горох к завтрашнему обеду:
— Старый воин, служивший двум монархам верой и правдой девятнадцать лет, три месяца и восемь дней, бывший под огнем тринадцать раз, где потерпел на теле девять тяжких ран, и воевавший до конца с несчастным императором Максимилианом в Мексике против дикого народа, теперь вследствие ран работать не способен и просит подаяния.
С неимоверной быстротой он одновременно разворачивал свои лохмотья, раскрывал нагую грудь и показывал на ней все язвы.
Эта блестящая речь принесла ему только скромный кусочек хлеба, тонкий и прозрачный словно паутинка. Ворча сквозь зубы, мексиканец поплелся вон из школы.
Вечером эти божие бойцы сошлись в трактире и принялись рассказывать про свои подвиги собравшимся соседям.
Мексиканец повествовал о том, сколько он перебил индейцев, львов и крокодилов, этих »чудовищ« в девять раз больше всего этого шинка, которые могли бы сразу проглотить всю печку. Дальше он рассказывал со сколькими монархами пришлось ему вести беседу и между прочим в Америке с одним как уголь чернокожим... Потом он говорил о море, о рыбах в нем, которые так сильны и так велики, что носом своим могут опрокидывать целый корабль, и, наконец, прибавил, что еслиб который нибудь из присутствовавших соседей все это увидел, то наверное тотчас бы одурел. А »папшак« даже ужь не помнил скольких »тальянов« он перебил и перестрелял, сколько у них всего он отнял и скольких загнал в то болото, где растет рис и т. п.
Герои везде в почете, и поэтому соседи охотно заплатили за пиво, которое выпили бродяги во время своих рассказов.
Прежде, чем они собрались спать, оборванцы эти выпили еще по стаканчику той влаги, о которой мудрость говорит и написано во всех складах, что она греет, но не одевает. За эту влагу каждый заплатал из собственного своего кармана.
При расплате »папшак« вынул потертый черный кошелек, на дне которого грустно лежали двенадцать или пятнадцать крейцеров.
При этом обстоятельстве мексиканец косым взглядом верно определил имущество своего товарища. Когда же он сам стал пальцами вылавливать в мешочке, обрубленном зеленой тканью, два крейцера из лона, хранившего остальных их собратьев, то быстрым взглядом »папшак« определил не менее удачно число находившихся в нем крейцеров.
Затем оба вместе пошли спать дружно на солому, сложенную на дворе шинка в маленьком сарае с дырявой, ветхой крышей. Они поставили свои дубинки. Мексиканец положил под голову пустой мешок и разодранные сапоги, и оба зарылись глубоко в солому.
Лежа, они загляделись сквозь дырявую крышу на небо, которое было усеяно бесчисленным множеством звезд.
— Еслиб в кармане было столько крейцеров, сколько светится там этих звезд! заметил мексиканец.
— Хватило бы до самой смерти, подтвердил »папшак«.
— Говорят, что все это миры такие, как земля, полузадумчиво рассуждал дальше мексиканец.
— А черт их знает! проворчал равнодушно »папшак«. — По крайней мере, для меня это все равно!
Этот человек, повидимому, об астрономии не имел понятия. После небольшого промежутка, когда оба героя устраивали изголовья для почтенных своих голов, мексиканец спросил своего товарища:
— Послушай, »папшак«, молишься ты когда нибудь?
— Я! на какого черта? Когда я был мальчишкой, то я молился, но ничего мне от этого не прибыло — теперь у меня все то же по крайней мере без труда!
— Я также не придерживаюсь этого! с усмешкой прибавил мексиканец.
— Покойной ночи!
Оба замолкли и тотчас уснули сладко. Бледноголубоватый свет луны, проникая сквозь скважины крыши, озарял эти спящие развалины заступников великих двух идей. Деревня и вся страна вокруг дремали во тьме и в тишине, которую нарушал лишь иногда нескромный лай какой нибудь собаки, окрысившейся на кота, тихонько крадущегося по крыше на любовное свидание за которую нибудь из труб, или на парня, пробиравшегося с той же целью к своей милой.
Кроме этого нарушало ночную тишину кваканье жаб в пруде, который всенепременно должен быть в каждой чешской деревушке. Кто не слыхал в летнюю ночь щелканья, курлыканья и кваканья восьми или девяти жаб зараз на разные тоны, тот наверное не может себе представить ясно ночь в чешском краю!
Но эти жабьи концерты, которые так надоедают городскому жителю во время его пребывания в деревне, — не нарушают сон привыкшего к ним поселянина. Они не помешали ни на минуту на соломе сладко спать знакомым нам мексиканцу и »папшаку«.
Около часа ночи »папшак« проснулся. Он тихо поднял голову и осторожно посмотрел на своего товарища, который против него храпел, по пояс завернутый в солому. Он его ударил по плечу. Мексиканец не пошевельнулся.
»Папшак» провел рукою по голове его и по редким волосам, мексиканец продолжал все крепко спать.
»Спит как дуб!« со смехом заметил про себя бродяга, нагнулся над товарищем и начал шарить на его боку, ища кармана. Наконец, карман был найден, умелая рука ловко в него скользнула и вынула оттуда кожаный ободранный мешочек. Во мгновение ока человек, очищенный благословением папы, вытряс из чужого кошелька скудный запас медных монет и всунул пустой мешок в карман товарища обратно. Затем он достал собственную свою казну и осторожно присоединил к ней приобретенную корысть. Все это »папшак« совершил спокойно, даже весело, как будто исполняя самую святейшую свою обязанность. Затем он повернулся на другой бок и опять уснул.
Рассказы, что будто бы мошенникам плохо всегда спится — совершенный вздор. Напротив того, бездельник, обворовывающий вдов, сирот, благотворительные заведения и общественные фонды, когда после подобных подвигов хорошо поужинает и напьется, то спит гораздо лучше, чем честный труженик, потому что тот, после целого дня тяжкого труда, только ночью имеет время сообразить и с горечью сознаться, что этот честный его труд не приносит ему даже столько, чтобы он мог прокормить свою семью...
Утром, в три часа, когда месяц скрылся, начало светать. На востоке небосклона, над темносиним бором, заблистали первые лучи восходящего солнца, приветствуемого в деревне обычным пением петухов. Если современный реализм провозглашает оперу неестественной бессмыслицей, — он жестоко ошибается: опера берет свое начало и основание прямо из природы. Солнце, например, заходит в сопровождении музыки лягушек и жаб в прудах, ручьях и лужах и восходит при пении петухов, жаворонков и дроздов.
Таким образом, и на курном дворе шинка запел петух, приветствуя появление солнца, и нарушил своим пением сон мексиканца... Первым движением этого пробудившегося столба павшей монархии было ощупать тот карман, в котором находился его кошелек. Почувствовав его присутствие на прежнем месте, он успокоился, но вместе с тем очень удивился: он подозревал, что »папшак« был карманный вор и засыпал со страхом, что ночью тот у него украдет деньги. Он заглянул в лицо этого честного товарища и увидел, что божий боец погружен был в крепкий сон, обернувшись лицом к соломе.