В Брюсселе живет свыше одного миллиона ста тысяч человек, и город быстро растет. В Нидерландах нет ни одного такого же крупного и столь же интернационального города. В самом деле, Брюссель — столица Европы. Это один из его аспектов, хотя и не самый значительный.
Брюссель — самый большой город, где говорят на нидерландском языке. Вместе с тем Брюссель входит в пятерку самых больших франкоговорящих городов мира, которую возглавляют Париж и Монреаль, он больше Марселя и сопоставим с Лионом или Лиллем; численность жителей Дакара мне неизвестна. При этом у нас только два официальных языка. В Брюсселе угнездились крупные контингенты итальянцев, марокканцев, турок, греков, косоваров, поляков, румын и болгар. Сначала они были гастарбайтерами, но скоро осели навсегда, родили детей. Семеро из десяти рожденных в Брюсселе не будут говорить в быту ни на французском, ни на нидерландском. Очень незначительная часть иностранцев работает в учреждениях Европейского союза. Больше 10% брюссельцев — выходцы из Северной Африки.
Все больше иностранцев принимает бельгийское гражданство. В провинциальном парламенте заседают 89 депутатов. У четырнадцати из них арабские фамилии. То есть здесь их даже перебор. В период выборов в советы коммун на плакатах, расклеенных в кафе и на улицах, бросаются в глаза лица турок, марокканцев и чернокожих африканцев. Эти люди выглядят так же спортивно и улыбаются так же подкупающе, как кандидаты с фамилиями Янсенс или Дюпон. Они явно «в тренде». Прошли времена, когда их обзывали «алиби-Али» или как-то иначе.
В Брюсселе слово «язык» не имеет единственного числа. Для начала предлагаю выполнить одно практическое упражнение. Каждый может принять в нем участие. Нужно лишь потратить несколько часов.
Поезжайте на метро, линия М1, от станции «Стоккел» до станции «Вест», с востока на запад, из богатого Брюсселя в бедный. Подсчитайте языки. Попытайтесь их назвать. Возьмите с собой записную книжку и карандаш или какое-нибудь электронное устройство, потому что к концу поездки пальцы ваших рук и ног онемеют. Вы будете ехать сквозь лингвистический срез, где языковые слои накладываются один на другой, как слои земных пород на геологическом профильном срезе. Не забывайте, язык взаимосвязан с общественным классом. Язык, находясь на дне или на поверхности, объединяет бедных или богатых людей, господские дома, конторы или городские свалки.
Сначала это не очень трудно: французский и нидерландский во всех регистрах и перекосах, а также евронемецкий, евроиспанский и, разумеется, вся гамма упрощенных вариантов английского. Над нами широкие проспекты и парки. Возле станции «Шуман», как раз под оледеневшим, отталкивающего вида сердцем Евросоюза встречаем оба национальных языка Бельгии, но это ненадолго. Дальше минуем квартал министерств.
До станции «Синт-Кателине» мы еще можем услышать болтовню молодых фламандских чиновников. Наверху улица Дансартстраат с ее модными авангардистскими бутиками, ресторанами Рыбного рынка, книжным магазином и писательским клубом «Пасса-Порта». Мы приближаемся к станции «Черные пруды». Наверху запустение, мешки с мусором прямо у ступеней домов, дыры в мостовой, царство нищеты. Голоса звучат все более молодо или выходят из глубин гортани, хрипло, с перебоями. Испанские работяги, португальские пролетарии, арабы, берберы. Или это албанский? Но не турецкий, он на другой линии метро, в других трущобах. Темнокожие парни и девушки, будущее этого города, украшают свои национальные языки новыми красками. В то же время они бесспорно говорят на бельгийском. Их французский звучит не так, как в предместьях Парижа, а нидерландский — не так, как в Слотерфарте. Все чаще слышен венгерский, иногда чешский, румынский. Но больше всего польский с его дюжиной шипящих. И еще языки, о которых не знаешь, откуда они пришли. Таких все больше, но со временем мы надеемся обрести способность их различать.
Исстари брюссельцы обожают бродить от одного языка к другому. Начинают фразу на одном, а заканчивают на другом. Это блаженная причуда, потому что языки постоянно прибывают и новые брюссельцы смело вмешиваются в эту игру. В своем романе «Города» Стефан Хертманс верно подмечает, что брюссельцы объясняются «на языках, которые им несвойственны, их выручает набор выражений, которому они научились на улице». В этом отношении Брюссель начинает все больше походить на африканские метрополии, где языки окраин перекрещиваются друг с другом, или на некоторые города потерпевшей поражение в Первой мировой войне Австро-Венгрии, такие как Черновцы, где, по выражению поэтессы Розы Александер, «карп промолчал на пяти языках», Этот языковой хаос я однажды описал так: «Брюссель — гениальная языковая машина, / И только маленький волшебник может ею управлять». Или: «Брюссель — большая скрипучая разобранная кровать, на которой языки кувыркаются друг с другом». Некоторые франкофоны делают вид, что Брюссель говорит только на их языке. Похоже, они просто не в состоянии признать двуязычный, многоязычный, непостижимый хаос, в котором и состоит особый шарм Брюсселя. Франкофоны хотят принудительной унификации (Gleichschaltung), но это не учитывает интересов простого брюссельца, откуда бы тот ни приехал.
В Брюсселе десятки тысяч людей каждый день готовы вновь и вновь говорить на языке другого, и таких языков намного больше двух. Именно поэтому Брюссель так ценен, так необходим для будущего Европы. Каждый день десятки тысяч брюссельцев осознают: дело не в том, что мы должны терпеть эту сутолоку, нам нравится это принципиальное кровосмешение, мы хотим жить все вместе, со своими различиями. Мы «зиннеке», собаки-дворняги. Никто не знает, какой они породы, но они верны, дружелюбны и неистребимы. Мы не были бы брюссельцами, если бы не радовались этому шумно и весело. Каждые два года по Брюсселю проходит парад «зиннеке». Это сумасшедшее шествие, ликующий праздник, каждый может в нем участвовать при условии, что он ни к чему не относится серьезно начиная с себя самого. Потому что без насмешки над самим собой, без наших уморительно абсурдных, непочтительных брюссельских приколов мы бы давно задохнулись от меланхолии. Как вам, например, выражение «А то нет!»? Вы понимаете, что это означает? Всего-навсего «да».
Мы едем с женой на метро из города и беседуем об одном знакомом по имени Симон. Рядом с нами сидят двое юнцов североафриканской наружности и о чем-то говорят на своём гортанном наречии. Мы разговариваем по-нидерландски, они, разумеется, ни слова не понимают из нашей истории Симона. «Месье, — глуповато спрашивает более худощавый из двоих на безукоризненном французском, — кто такой Симон, о котором вы все время толкуете?»
Чего хочет от нас, во имя всех святых, этот парень?
— Видите ли, мне бы хотелось узнать, не Симон ли это Петр, один из апостолов?
На этот раз мы не просто удивлены, а ошарашены.
— О, этот Симон просто один наш знакомый, — выдавливаю я.
— Месье, дело в том, что мы христиане.
Боже мой, думаю про себя, теперь не только свидетели Иеговы, но и мусульмане ждут обращения.
— Здесь большинство людей называют себя христианами, — отвечаю я как можно корректнее.
— Но мы ассирийские христиане, — вмешивается второй юноша. — Мы говорим на арамейском, языке Иисуса Христа.
— Ага, значит, именно так звучали все притчи! — обрадованно восклицает моя жена.
— Да-да, — ликуют оба парня. — Так говорил Сын Божий. Так говорил сам Господь.
Хотя в Брюсселе царит языковое столпотворение, в нем попадаются люди, говорящие на ассирийском. И в конце времен Брюссель дождется спасения. Потому что горстка брюссельцев будет молить Бога о прощении на Его языке.
У Брюсселя есть собственный язык. Да, существует некий «брюссельский». Старый брабантский диалект — самый красивый язык на всем свете (прошу простить мне этот небольшой, невинный шовинизм), но его форменным образом выживают.
Некоторые жители Брюсселя говорят, что никогда не слышали о таком диалекте. Некоторые жители этой европейской столицы будут уверенно заявлять, что данный диалект уже вымер. На нем, дескать, еще шамкают несколько стариков. И те и другие не правы.
Тому есть разные причины. Слишком многие иностранцы, живущие в столице Европы, особенно те, кто побогаче, почти никогда не покидают своего круга общения. Еврократы[44] и другие экспатрианты будут не моргнув глазом рассказывать вам, что в европейской столице английский и есть лингва франка. Все они заблуждаются и даже сами не ведают, насколько глубоко. Действительно, в их кругу все чаще слышится некий примитивный английский. Но этот круг очень узок. Да, в ирландских пабах, которые популярны в Брюсселе, как и во всем мире, обычно только ирландский бармен использует язык своих закоренелых врагов.
Если такие экспатрианты вступают в соприкосновение с бельгийцами, то часто это бывают франкофоны. Что бы они ни говорили о языковой ситуации Брюсселя, она была и остается искаженной и перекошенной. Кто не говорит на двух языках, тому лучше на эту тему не высказываться. Зарубежный журналист в Белфасте, который читает только протестантские газеты и разговаривает только с протестантами, будет искажать новости. То же самое в любом случае можно сказать и о католиках.
Однажды я слышал, как одна молодая немецкая еврократка заявила, что фламандское телевидение — Scheisse (дерьмо). Я не вру, она действительно так выразилась. Я спросил, какую программу она имеет в виду. Она призналась, что вообще не смотрит фламандское телевидение.
Я знавал нидерландцев, которые после десяти лет пребывания в Брюсселе упрямо не хотели признавать, что в городе все таблички с названиями улиц на двух языках. Да, уже десятки лет все обозначения улиц двуязычные; впрочем, весь Брюссель официально двуязычный, сверху донизу — так предписывает конституция Бельгии, и мы скрупулезно ее придерживаемся. Недавно в самом центре еще висела табличка с двойным названием «Трёренберг — Трёренберг», одно для фламандцев, другое для франкофонов, но потом эту лингвистическую шутку устранили. Ну да, если иностранцы не хотят видеть очевидного, зачем тогда им прислушиваться?
А прислушиваться не так легко, как кажется. У брюссельцев выработалась привычка скрывать свой самый личный, интимный язык. Это их язык для дома, сада и церкви. На улице его не используют. Под столетним гнетом всемогущего французского, десятилетиями представительного и почитаемого, единственно допущенного в школы и коммунальные управы, у брюссельцев развилось чувство стыдливости. Собственный язык ничего не стоит. «Куда мне с моим фламандским в наших переулках?» — услышал я мальчишкой от одного брюссельца. Эта фраза как будто выжжена в моей памяти.
Напротив меня жили два пожилых фламандца, родные братья. Они без конца о чем-то судачили друг с другом на старинном языке. Но только не со мной. Ни на мой нидерландский, ни на брюссельский они не поддавались, но всегда очень вежливо отвечали: «Бонжур, месье, хорошая погода, не правда ли?». Короче, обычные поверхностные формулы, которыми сдабривается повседневное общение с соседями. Однажды мне привезли новые рамы для фасада. Их это заинтересовало, они стояли на ступеньках своего крыльца, смотрели на происходящее и отпускали комментарии. Когда я сам вышел посмотреть, как идут дела, один из них обратился ко мне: Schuun, menier, schuu werk («Красиво, сударь, красивая работа». После стольких лет! Я весь светился от благодарности. Наконец они меня признали! Наконец я получил право на подлинный язык!
Может, они хотели все это время разговаривать со мной на брюссельском, потому что я был намного моложе их? Мне очень хорошо знакомо это явление. Стоишь в очереди у кассового окошка, позади две дамы не первой молодости разговаривают на потрясающем брюссельском, потрясающем, ибо этот язык сверкает абсурдным, анархическим юмором. Одна из них, подойдя к окошку, обращается к юной кассирше по-французски. Всюду французский, хотя молодая служащая наверняка живет в одном из фламандских пригородов вроде Кортенберга или Схипдала, но это неважно: с более молодыми говорят по-французски. Родители моей жены владели овощной лавкой в рабочем квартале Брюсселя. Когда моя жена помогала в лавке обслуживать клиентов, они обращались к ее матери на брюссельском, а к ней — на французском, хотя они с матерью стояли рядом. С какой стати? Объяснение и простое и сложное: школа французская, а кроме того, не надо грузить молодежь брюссельским, он все равно исчезнет. Моя жена училась в нидерландскоязычной школе, потому что образование даже в 50-е годы ХХ века не ограничивалось французским. Сегодня существуют и работают бок о бок две полноценные школьные системы — нидерландско– и франкоязычная. Франкоязычные школы всегда обучали нидерландскому спустя рукава. Билингвов они не выпускали. Но, наконец, ситуация начала меняться. Все чаще звучат голоса, что в Брюсселе школы должны быть двуязычными и даже многоязычными. Это катастрофа. Нидерландскоязычные школы целыми десятилетиями выпускали качественных билингвов. Нынче в повседневной реальности нидерландскоязычные школы становятся многоязычными. При этом их абсолютно не в чем упрекнуть. В прошлом так называемая двуязычная школа всегда была синонимом офранцуживания. Нижний язык вытеснялся верхним. Фламандцы, ратующие в Брюсселе за двуязычные школы, не знают истории собственной дискриминации. Кроме того, они хотят уничтожить потрясающую систему с потрясающими результатами. Пожалуй, самое скверное во всем этом то, что они стреляют в спину воспитательницам дошколят, учителям, преподавателям, всем, кто с непоколебимым идеализмом до потери пульса трудится, каждый в своем классе, где сошлись десять-двадцать языков, чтобы научить всех нидерландскому, французскому, математике и еще куче полезных и цивилизующих вещей. Я восхищаюсь этими отважными людьми и презираю тех, кто не в состоянии ценить их труд.
К счастью, брюссельский диалект не исчезает. Если хотите его услышать, навострите уши. Посетите кафе в Лакене или Жетте, побродите по одному из многочисленных рынков, короче, смело вторгнитесь в отгороженный от всех мир.
Я тоже думал, что брюссельский диалект вымирает. Но поскольку у меня была возможность целых восемь лет посещать одно привилегированное место, я знаю, что он жив и здоров. Восемь лет я был членом творческого коллектива кабаре «Креативный заговор без комплексов». Этот коллектив выступал только в Брюсселе. И каждый раз кафе «Теплая водица» в районе Мароллен было набито битком. Фольклор нас не интересовал. Мы издевались над политикой городских властей. С удовольствием мы исполняли хиты французского шансона и нидерландские песни в яркой обработке, но всегда в переводе на диалект — Брассенса и Бреля, Ферре, Роберта Лонга и Будевейна де Грота. В зале сидели и стар и млад, заходили послушать прокурор, девушка с почты, и все они купались в источниках своего настоящего языка. В один из дней к нам примкнул новенький, шофер автобуса. Я не спрашивал, сколько ему лет, но наверняка он был не старше тридцати пяти. И его брюссельский был великолепен.
Как и где говорят в Брюсселе?
Я бы не решился сказать: как угодно и повсюду. Разумеется, бывают еще и сегодня ситуации, когда заранее не знаешь, на каком языке говорит прохожий, и тогда ты обращаешься к нему на французском. Нередко случается, что один фламандец долго разговаривает с другим фламандцем по-французски, прежде чем до них доходит весь комизм этой ситуации. С другой стороны, негласно соблюдается правило: «Говори о чем хочешь и с кем хочешь».
В магазинах я чту правило: клиент — король. То есть я чаще всего использую свой нидерландский. Примерно до 1980 года это не было само собой разумеющимся. Более того, порой это было невозможно. Тебя могли обругать, высмеять или просто проигнорировать. Встречались, конечно, лавочники, отвечавшие на твоем языке, но это были исключения. Сейчас исключением стали торговцы, которые отказываются говорить на нидерландском. Скорее попадаются такие, кто просто не знает этого языка. Часто они просят за это извинить. Но все чаще встречается дешевая отговорка: Je suis français(e) — «Я француз (француженка)». Как будто французам не хватает ума выучить язык. Общее правило такое: чем дороже магазин, тем больше двуязычия, тем больше и многоязычия. Брюссельский продавец знает, что время бедной Фландрии минуло. В Брюсселе, как и везде, говорят на языке денег.
Я стою в очереди в небольшом универсаме поблизости от дома. Клиент передо мной говорит с кассиршей по-английски. Она отвечает по-английски. Потом подходит дама, говорящая по-французски. Без проблем. Я думаю: «Детка, тебе нужно говорить по-нидерландски, иначе наш разговор будет тебе, наверное, очень неприятен». И я слышу, как она говорит по-нидерландски. Я от всего сердца поздравил ее. Она сказала, что она турчанка. То есть знает и мировой язык — турецкий. А может быть, и курдский. Эти девочки даже не догадываются, какие чудеса они ежедневно творят за кассой. За работу им платят курам на смех. Они заслуживают шикарных бонусов, но никогда их не получают. Но они приносят обществу больше пользы, чем все брюссельские банкиры, вместе взятые. Они важнее для общеевропейской идеи, чем многоязыкая Еврокомиссия. По крайней мере они понимают, чтó на деле значит понятие «столица Европы».
Франкоязычные инстанции с трудом принимают новое многоязычие. В официальном документе генеральный комиссар Французского сообщества (в 2011 году преобразовано в Федерацию Валлония-Брюссель) заявляет, что девять из десяти брюссельцев — франкофоны. Если бы даже он — с помощью партии «Фламандский интерес» — вышвырнул из города всех иностранцев, цифры у него все равно бы не сошлись. Но от вранья он не умрет. В том же тексте он не моргнув глазом утверждает, что название города Брюссель кельтского происхождения и означает la lande de la chapelle («долина часовни»). Хотелось бы взглянуть на эту кельтскую часовню. Вам, генеральный комиссар Французского сообщества, надо бы высосать из пальца целое поле и засеять его небылицами, чтобы в их зарослях укрыть всю правду.
Несколько лет назад мы, группа франкоязычных и нидерландскоязычных брюссельцев, собрались, чтобы серьезно поговорить о проблемах нашего общего города. Пришли к смешному выводу, что всякое соответствие между франкофонами в нашем обществе и реально существующими франкоязычными объясняется чистой случайностью. Ни один из них ребенком не говорил дома с родителями на французском, а изъяснялся на итальянском или испанском, арабском или идише. Один член нашей группы происходил из франкоязычной семьи, но именно он был фламандцем, родом из состоятельной западнофламандской текстильной буржуазии.
Так что Брюссель не валлонский город с фламандским национальным меньшинством, как иногда на полном серьезе заявляют иностранцы. Но это и не фламандский город, офранцуженный притоком валлонов, и уж конечно это происходило не в Средние века. Приток населения происходил со всех концов страны, и больше всего из Фландрии. Он по-прежнему традиционно и массово продолжается из-за рубежа. Ни один добросовестный историк уже не сомневается, что в сегодняшних границах Брюсселя языком подавляющего большинства был брабантский, то есть диалект нидерландского, и так вплоть до XIX века, а по мнению некоторых, даже до начала XX-го.
Теперь представляется ясным, что Брюссель не стал просто двуязычным. Так было не всегда, и даже на протяжении моей жизни — а я родился в 1947 году — было в некотором смысле иначе. Брюсселю более тысячи лет. Преобладающую часть этого времени он был прежде всего брабантским городом, а после некоторых трений — столицей герцогства Брабант, этого ключевого, самого богатого и самого культурного района Семнадцати провинций. От «романской страны» (le roman pays) к югу от Брюсселя, где издревле говорят на французском, Брабант тянулся до Бреда и Хертогенбоса, тех широких рек, которые сейчас принадлежат Нидерландам. Раскол 1585 года безжалостно разорвал это великолепное герцогство. Его северная часть стала владением Генеральных штатов; Южные Нидерланды подверглись гнету испанского, а позже австрийского иноземного господства, пережили культурный упадок.
Все это время Брюссель был брабантским. Д-р Пол де Риддер, фламандский националист, но при этом честный историк, убедительно показал, что город Брюссель официально был жестко привязан к нидерландскому языку, сильнее и основательнее, чем, к примеру, города графства Фландрия, подчиненного французской короне. В частности, он досконально разобрался в чертежах и схемах брюссельских ремесленников. Они составлялись на нидерландском, пока в конце XVIII века нас не оккупировали французы. Капитул[45] кафедрального собора использовал выражение: Capitulum est flandricum, то есть «капитул говорит на нидерландском», и дело с концом.
Город Брюссель пользовался собственным брабантским наречием как языком ремесленников вплоть до конца XVIII века, когда Австрийские Нидерланды были в 1795 году поглощены Францией. Конечно, в Брюсселе еще со времен Бургундии, то есть с XV века, водились придворные и аристократы различного происхождения. Достаточно одного примера. В брюссельском Хофберге король Карл V, в чьих владениях никогда не заходило солнце, отказался от трона в пользу своего сына Филиппа II. Каков был обиходный язык этих аристократов? Соглашение дворян, в котором было освящено прозвище «гёз», заимствовало этот почетный титул из французского gueux, то есть побирушка, нищеброд, потому что в их кругу общались на французском, хотя многие владели народным языком. Потом пришел испанский, но в XVIII веке привилегированные персоны, разумеется, говорили на французском, как, впрочем, и по всей Европе. Влияние на речевую практику городских властей и обычных людей было, однако, весьма незначительным. То, что в Брюсселе многие знали также и французский, было вполне логично. Город был расположен рядом с языковой границей, до нынешней Валлонии в то время, при тогдашних средствах передвижения был один день пешего пути. Но даже в канун французской оккупации языком Брюсселя оставался нидерландский. До 1794 года городские власти составляли на французском менее 5% своих распоряжений. В этот период Брюссель насчитывает менее 15% франкоговорящих, и все они из богачей или знати. Тогда считалось, что французский — это язык высшего слоя общества, язык утонченности нравов, но прежде всего язык денег и могущества власти.
И тут приходят французы. Якобинцы терпят местный язык рядом с французским, носителем цивилизации, справедливости и добродетели, только в самом крайнем случае. Посредством навязанного французского они хотят вырвать людей из пут суеверия и отсталости. Язык — служитель Просвещения. Как и у нас, хотя и не без труда.
Законы, нотариальные акты, приговоры и тому подобное должны были составляться на французском. К сему прилагался перевод, иначе все, кого это касалось, абсолютно ничего бы не поняли. В Брюсселе такого не могло случиться, потому что здесь нелегко было найти человека, который бы мало-мальски не разбирался во французском. Преподавать французский было непростым делом. Новые власти ввозили для этой цели людей со старой французской территории.
Но результат был достигнут. Французы занимали наши земли четверть века. Они вдолбили людям, что все официальное должно быть написано или произнесено на французском, иначе не избежать неприятностей. Они вдолбили людям, что брабантский, язык простого человека, в Брюсселе гроша ломаного не стоит; он может еще сгодиться дома, но на улицу с ним лучше не выходить.
Несмотря на сокрушительную военную и административную мощь, несмотря на триумф французской культуры, французам не удалось полностью интегрировать Брюссель. Когда в мае 1814 года, после первого поражения Наполеона под Лейпцигом, барона де Венсана назначают губернатором Южных Нидерландов, старшины девяти брюссельских ремесленных гильдий подают ему ходатайство о восстановлении в правах национального языка — нидерландского: «Нам по-прежнему приходится краснеть из-за того, что мы не смеем использовать свой национальный язык ни в одном официальном документе, мы по-прежнему находимся под игом французского языка», писали они, впрочем, на французском, потому что барон не удостоил бы даже взглядом письмо на народном языке. Барон де Венсан преследовал авторов письма в судебном порядке.
Иное дело новый нидерландский король Вильгельм I. Он включает северную часть Южного Брабанта, то есть район, где говорят на нидерландских диалектах, а следовательно, и Брюссель тоже, в территорию нидерландского языка. Почему? Бóльшая часть населения говорила здесь на одном из вариантов нидерландского.
Реакция в Брюсселе на шаги Вильгельма по нидерландизации была очень бурной. И не потому, что простой человек выбирает французский как дополнение к своему родному языку — аргумент, который франкофоны вполне могут использовать и в наши дни. Возмущение исходило исключительно от людей, говорящих по-французски, то есть элиты, а также зачастую от французских иммигрантов, революционеров, бежавших от реставрации. Они могли и читать и писать на французском. Как же стали известны отличные от этих формы реакции, например устные? Большинство людей, владеющих брабантским, не умели писать по-нидерландски, разве только немного по-французски. Неграмотное большинство населения надрывалось в хлопотах о хлебе насущном. Закон жизни: сначала жратва, потом разговоры. Так что большинство помалкивало и уж конечно ничего не писало такого, что могло бы попасться на глаза историкам. Уже поэтому письменное прошение брюссельских старшин является документом чрезвычайной важности. Оно выражает волю редко пишущей части общества, то есть подавляющего большинства народонаселения.
Но тут наступил 1830 год, и Бельгия получила независимость.
Последствия этого для языковой ситуации в Брюсселе были самыми радикальными. Брюссель был столицей нового королевства, в Брюсселе правили страной, в Брюсселе были резиденции знати, и по мере того как молодое государство становилось на ноги, чиновники этого государства устраивались в Брюсселе на жительство. Это было уже кое-что, ибо Бельгия по французскому образцу, согласно якобинскому идеалу XIX века, была жестко централизована. В 1830 году Брюссель насчитывал 50 тысяч жителей, в 1875-м — четверть миллиона, в 1914-м — три четверти миллиона. Брюссель начал быстро офранцуживаться, прежде всего верхние и средние слои населения, в значительно большей мере, чем нижние слои. Бельгийское государство и брюссельская буржуазия опасливо следили за тем, чтобы администрация Брюсселя использовала только французский, однако в городах, деревнях и поселках по всей стране допускалось больше терпимости. Но деревни, которые, разрастаясь, постепенно поглощала столица, постигла та же судьба: взять хотя бы Элсене, Синт-Йоост-тен-Ноде, Схарбек. Обучение в школах средней ступени проводилось, конечно же, на французском, но и начальное образование в Брюсселе проходило исключительно на французском.
Независимая Бельгия, таким образом, подчинилась насильственным мерам иностранного поработителя. В головах простых людей все глубже укоренялась убежденность в том, что будущее только за французским, что нужно стыдиться своего родного языка и что детям лучше вообще его не знать.
При первой языковой переписи, проведенной в молодом королевстве Бельгия в 1846 году, 0,4% населения Синт-Ламбрехтс-Волюве (брюссельской коммуны, где я живу уже более тридцати лет) говорили на французском. А нотариус? А барон? А доктор? Не знаю. Во всяком случае, это была богатая и/или высокообразованная публика. Нынче Синт-Ламбрехтс-Волюве — одна из самых офранцуженных частей брюссельского мегаполиса. Этой общиной с 1976 года правит фанатичная франкоязычная партия «Независимые демократические федералисты».
Возьмем другую общину, тоже очень франкоязычную — Эттербек. В 1846 году здесь 2,9% жителей говорили на французском. Во всех коммунах, образующих ныне Большой Брюссель, большинство населения говорили на нидерландском. Исключением была община Синт-Йост-тен-Ноде. Но даже в общине, которая слыла «оазисом франкофонов», в Элсене, большинство говорило на нидерландском. В тринадцати из девятнадцати коммун 90% или более говорило на нидерландском, в трех — 80% и более. В эти годы либеральная элита Брюсселя, пользуясь своей властью, стала предпринимать отчаянные попытки выкорчевать нидерландский язык (или его брабантский вариант). Позже к ним присоединились храбрые социалисты. Годились любые средства.
Это было форменное насилие.
Говори по-французски, иначе тебя не поймут. Во всех учреждениях у окошек только французские бланки. Почему-то случайно ни одного на нидерландском. Требуя их, ты нарушаешь заведенный порядок, поступаешь не как все. Ты кляузник, хотя всего лишь ссылаешься на свои элементарные права. Ты не переломишься, если попробуешь аккуратно заполнить свой бланк по-французски (и тебе даже предложат помощь), и теперь ты становишься как все, навеки франкоязычным.
Это был столичный розыгрыш для деревенских вахлаков.
Раньше, если ты говорил на нидерландском, ты был деревенщиной по определению. «Что тебе нужно в городе?» — спрашивали тебя по-французски из окошка на почте. И я отвечал по-французски же: «Я тут родился». Сам почтарь был родом из деревни в Арденнах. Насмешка — убийственное оружие, потому что не каждый отменно владеет французским и не каждый (как я в то утро) хорошо спал прошлой ночью.
В школах делали вид, что нидерландского языка не существует. Множество детей, поступивших в первый класс, знали только свой брабантский диалект, ни слова по-французски. Учитель по долгу службы был к этому глух и слеп. Если же он пытался слышать и видеть, то его за это карали.
Один пожилой брюсселец (его уже нет в живых) рассказывал мне, что в годы между двумя мировыми войнами он, мальчишка из рабочего квартала Моленбек, учился в брюссельском «Атенеуме» (тогда сопоставимом с нидерландской гимназией). В классе его всегда сажали за последнюю парту, потому что его нечесаные волосы, поношенная одежда и неуклюжий язык не вписывались в это Institution d’Enseignement (образовательное учреждение). Его там терпели, потому что он был самым головастым учеником в классе и лучшим в знании французского. Добрый учитель начальной школы проявил недюжинное упорство, уговаривая его простоватых родителей послать сына учиться в «Атенеум». Этот человек чувствовал себя униженным до глубины души, но смирился. Разве не говорили его родители, когда шли пешком из своего пригорода в «настоящий» Брюссель: «Теперь будешь говорить только по-французски!» — чтобы приличные брюссельцы по выговору не узнали в них деревенских жителей?
Что я могу констатировать сейчас? Что франкоязычное обучение в Брюсселе точно таким же способом обращается с детьми мигрантов. Язык и культура огромного большинства попросту игнорируются. Последствия этого намного серьезнее, потому что культурные различия гораздо глубже. В школах процветает насилие. Дети прогуливают уроки, потом бросают школу, не получив аттестата зрелости, и не могут найти работу. Прежде чем отреагировать на эту ситуацию, франкоязычные школы долгие годы не замечали ее. А фламандцы, имеющие исторический опыт культурной дискриминации, редко делятся с мигрантами этим опытом либо не делятся совсем.
Самое смертельное оружие здесь — очевидность, и она еще никуда не делась. В Брюсселе положено говорить по-французски, точно так же как в Париже, Лионе или Нанси. Тот, кто этого не делает, нарушает правила игры и встречает соответствующее отношение к себе.
Вы, наверное, спросите, как же такое возможно, что сегодня в Брюсселе можно иногда услышать нидерландский. Отвечу не задумываясь: эта пружинистая гибкость нидерландского языка остается и для меня загадкой.
В языковой переписи 1947 года, последней проводившейся в атмосфере враждебного отношения к нидерландскому языку, четверть жителей Брюсселя заявили, что они чаще всего или исключительно говорят на нидерландском. Это меньшинство. Интереснее другое: половина назвала себя двуязычной. Из франкофонов только малый процент был в то время двуязычным. Даже в Элсене, «оазисе франкоязычных», двуязычными, то есть фламандцами, было почти 30%. Отсюда делаю вывод: в 1947 году большинство населения Брюсселя (а в нем всегда были не знавшие французского) в обиходе — не с официальными бумагами в руках — использовали в качестве базового языка нидерландский, чаще всего как диалект.
Люди, заявлявшие в 1947 году, что они чаще всего или исключительно говорят на нидерландском, далеко не всегда записывались как нидерландскоязычные. Только малая часть, самые неисправимые упрямцы, выцарапали себе — да, именно так! — в коммунальных управах официальное признание в качестве нидерландскоязычных. Большинство же нидерландскоязычного населения имели франкоязычные паспорта, оплачивали франкоязычные счета за электричество, а многие посылали детей в франкоязычные школы — из оппортунизма или потому, что жили рядом. Франкофоны же каждый раз использовали это для пересчета языков в Брюсселе: 11% нидерландскоязычных паспортов, 15% нидерландскоязычных заявлений на пенсию, и т. д. А вслух говорили, что нидерландский язык находится на грани вымирания. Они заблуждались или лукавили.
Над входом в магазин родителей моей жены красовалась вывеска: Alimentation Générale (Бакалейная лавка). Вся документация тут велась на французском, до тех пор пока их дети не подросли и не возмутились против этого безобразия, после чего все изменилось. По понятиям франкофонов, эти люди считались франкоязычными. Нет, возражал я тогда, дома они говорят на брабантском, их дети учатся в нидерландскоязычной школе, а семья ходит в церковь, где служба ведется на нидерландском. Еще бы, парировали франкофоны, ведь они вправе торговать, заполнять налоговые декларации и прочие документы на нидерландском. Я отвечал: в этом кроется ваш злой умысел. Почему? Да, формально они были вправе. На деле же франкофоны использовали все способы, хитрые и каверзные, разрешенные и запрещенные, создавая непреодолимые препятствия, когда у них иссякало желание принимать бумаги на нидерландском. А поскольку они имели дело с простыми лавочниками, те выбирали путь наименьшего сопротивления. Не все рождаются кляузниками.
Как иначе объяснить тот факт, что пару лет назад граждане, будучи на выборах кандидатами от крайне радикального Фламандского блока, пришли в ужас, узнав, что официально они вообще не фламандцы. Их документы были на французском, и они числились как франкоязычные.
А как мне называть самого себя? Фламандским брюссельцем или брюссельским фламандцем? По поводу этого различия уже кипели бурные дискуссии. Они лишены всякого смысла, потому что сдвинулось само понятие flamand (фламандский, фламандец). Семантика не знает никакой пощады, а тем более языковой границы. В наши дни молодые мигранты применяют слово flamand без разбора как по отношению к франкофонам, так и применительно к фламандцам. Flamand — это тот, кто без труда приспосабливается к бельгийской среде, то есть общается на фламандском, брюссельском, валлонском или даже немецком — почему бы нет? Один юный марокканец говорит отцу: «Па, я тебя уважаю, но мне бывает стыдно выходить с тобой на улицу. Ты выглядишь очень flamand (по-фламандски)».
В настоящее время Брюссель уже больше не нидерландскоязычный, но и не франкоязычный. Мне чрезвычайно нравится его лингвистическое будущее: Брюссель как город сплошных национальных меньшинств, Брюссель как опрокинутая вавилонская башня.
Я не утверждаю, что проблем с языком больше нет.
Назову две самые важные — больница и школа.
В общественных медицинских учреждениях Брюссельского округа 15% врачей знают нидерландский. 30% пациентов нидерландскоязычные. В частных клиниках ситуация самая разная: бывает и лучше, и намного хуже. Закон, по которому все, кто в силу профессиональных обязанностей имеет контакт с людьми, должны быть двуязычными, здесь не должен соблюдаться — так аргументируют франкофоны. Есть, конечно, медицинский и обслуживающий персонал, который старается как может, есть больницы, в штате которых имеется несколько переводчиков, но проблема не сводится к одному лишь языку.
Мне кажется безответственным, что в таком городе, как Брюссель, охранник больницы двуязычный, а врач нет. Такому доктору нет никакого оправдания. Тот, кто семь с лишним лет и более изучает труднейшие предметы, вполне может дополнительно выучить второй язык. Сколько бывает случаев, когда дети в больнице зовут свою маму, а их не понимают. Врач, который считает это нормальным, недостоин своей профессии.
Школа в Брюсселе долгое время была машиной офранцуживания. Эти времена прошли. Благодаря двуязычным рекламным кампаниям нидерландскоязычному образованию удалось втянуть в свою орбиту много франкоязычных детей, а также детей из двуязычных семей, ранее бесповоротно офранцуженных. Больше нельзя считать исключением того марокканского лавочника, который говорил: Il faut vivre avec son temps («Надо жить в ногу со временем»), а свою дочь отдал в школу медсестер при фламандском женском монастыре. Приток учащихся настолько велик, что возникают серьезные проблемы. В первый день учебного года в некоторых классах бывает невозможно найти ребенка, говорящего на нидерландском. Многие бельгийские франкоязычные родители не хотят понимать, почему на родительских собраниях педагогический персонал говорит по-нидерландски. На их взгляд, фламандским учителям не хватает толерантности. Вопросы подбора кадров, найма преподавателей-предметников, дополнительного обучения языкам — все эти проблемы далеко не просто решать. Контингент детей, которые не говорят дома на нидерландском, по большей части неоднороден: марокканцы, турки, сенегальцы, поляки, латиноамериканцы и т. д. А в семьях, где дети говорят на иностранном языке, нидерландский, как правило, отсутствует. В школе такой ребенок будет не изучать новые аспекты родного языка, а осваивать нидерландский как иностранный, с первого слова. И все же есть школы, где преподавание языков, также и нидерландского, достигло высокого уровня. Всё зависит от усилий и креативности учительского персонала. Для них у меня есть только одно слово — восхищение.
Знаю, есть школы, которые не справляются с трудностями. Возможности обучения на нидерландском в Брюсселе наталкиваются на ограничения. В отчаянном положении оказался и вынужден был закрыться один из лучших и старейших институтов города — «Святое Сердце в Гансхорне». Он был не в состоянии справиться с наплывом иммигрантов. Дело не в уровне преподавательских кадров: институт больше не мог гарантировать качество обучения.
Будь я фламандским националистом, я бы без удержу, как безумный инвестировал в брюссельские нидерландскоязычные школы. Это, конечно, делается, но очень скупо, без души, политика постоянно меняется. Фландрии, одному из богатейших регионов Европы, надо бы возами вкладывать деньги в школы собственной столицы ради обучения детей нидерландскому. Повторюсь, 70% детей, родившихся в Брюсселе, не говорят у себя дома ни по-французски, ни по-нидерландски. Не нужно выращивать новых фламандцев, нужно воспитывать людей, которые с самого начала воспринимают нидерландский как нормальную и даже неотъемлемую часть своей идентификации. Таких людей должно быть большинство. Собственно говоря, чего мы ждем?
А тем временем в школах не хватает мест. Не то чтобы нескольких парт, нет — речь идет о тысячах детей. Родители детей и родители родителей, их друзья и соседи сидят дни и ночи напролет на школьных ступенях, чтобы вовремя отвоевать местечко для своих малышей. Теперь это можно делать по телефону. Встревоженные родители звонят без перерыва, целыми часами и днями по магическому номеру, открывающему путь к выбранной ими школе. К этим переговорам подключаются дяди и тети, бабушки и дедушки, племянники и племянницы, друзья и подруги. В случае неудачи отцам и матерям сообщают, что им нужно в часы пик, с ребенком на заднем сиденье, тащиться за пять километров в другую школу, где, может быть, еще есть местечко. Может быть. Ну а если и там нет, езжайте в другой город. Эту несусветную глупость вам сообщают с каменной улыбкой. Признаюсь, с этим вопиющим безобразием я сталкивался и в Антверпене, и даже в Генте. Но в Брюсселе дело все же выглядит иначе. В Брюсселе фламандская администрация лучше пошлет ребенка во французскую школу, чем заставит его прийти к самому простому выводу: надо строить новые школы. Или хотя бы новые классы. Но это не умещается в тупых головах чиновников Министерства просвещения. Вспомним, как звучал девиз уважающей себя, самостоятельной Фландрии: «То, что мы делаем сами, мы делаем лучше». Смех, да и только.
Брюссель — это город: старая часть, имеющая форму сердца, и присоединенные к ней районы Синт-Йост, Лакен, Харен, Тедероверхембек.
Кроме них Брюссель охватывает еще 19 коммун. Что между ними общего? Они входят в один округ. Почему именно они входят в Брюссельский округ, а ряд других — нет? Эти девятнадцать не так уж тесно сотрудничают между собой: пожарная команда, мусоровозы, поддержание порядка на улицах — вот, собственно, и все. Брюссельские коммуны распирает от гордости, что их не включили в состав города. Слияние они рассматривают как авторитарное покушение на общинную демократию, которая бытует в наших местах уже несколько столетий. Долгое время люди с отвращением вспоминали о статусе «Большого Брюсселя», навязанном оккупантами в годы Второй мировой войны, за которым последовал единодушный клич: «Никогда больше!».
На деле выбранные бургомистры защищали свой престиж, свою власть, свои наделы. Ибо общинный мандат действует как страховочная сетка. Потерявшему теплое местечко на коммунальных или федеральных выборах всегда остается в качестве утешения коммуна, этот местный и надежный базис партийной власти. Франкоязычные партии, господствующие в нижней палате, видимо, рехнулись, отказавшись от всего этого.
Я живу на тихой, зеленой улице, заложенной в 1905 году. Моя коммуна называется Синт-Ламбрехтс-Волюве. В конце улицы начинается коммуна Эттербек, присоединенная к Брюсселю в тот же период, но в ней нет деревьев. Мой пекарь живет тоже в Волюве, но чтобы зайти к мяснику, я должен пересечь улицу. Мясник живет на 30 метров дальше пекаря, в том же Брюсселе, но в другой коммуне. Чтобы отправить письмо, я иду на почту в коммуну Схарбек. Это на расстоянии ста метров. Когда мои дети ходили в начальную школу — это пять минут пешком, — они пересекали две коммуны. Потом они ходили в «Атенеум» (четверть часа с небольшим), и их путь лежал уже через три коммуны. Моя дочь посещала уроки фортепиано — 20 минут пешком, и снова дорога проходит через три коммуны, но теперь другие. Когда моему сыну исполнилось восемнадцать, он пристрастился ходить по ночам на джазовые концерты (целый час ходьбы), и я затрудняюсь сказать, сколько самостоятельных общин он пересекал по дороге туда и обратно.
Брюссельские коммуны не сливались воедино, но в 1988 году все же были объединены в один округ (см. ниже главу «Рю де ла Луа»). Этот округ неуклонно набирает силу как важнейшая руководящая инстанция Брюсселя. К примеру, он издает распоряжения по охране общественного порядка на улицах в пику коммунальным бюрократам с их бесконечными интригами, разрабатывает проекты функционирования общественного транспорта во всем округе. Разумеется, округ отвечает на вызовы, возникающие в пределах своих девятнадцати коммун, но не более того. Таким образом, размежевание Брюсселя, которому так усердно противились франкофоны, размежевание в сфере повседневного управления стало неоспоримым фактом. Нидерландскоязычные и франкоязычные жители города начинают считаться друг с другом, потому что им вместе необходимо решать проблемы столичного округа.
Большинство фламандцев, живущих за пределами Брюсселя, относятся к нему с недоверием. Спору нет, Брюссель — официальная столица фламандской общины — антверпенский бургомистр Крайбекс однажды воскликнул на весь мир: «Фландрия не выпустит Брюссель из рук». И все же Брюссель остается врагом. Это становится все очевиднее по мере того, как ширятся сепаратистские настроения. Для тех, кто хочет, чтобы Бельгия исчезла, а Фландрия провозгласила себя самостоятельной республикой, Брюссель — помеха. Он нежеланное дитя бельгийского развода. Но Брюссель — это нечто большее, чем просто многоязыкий монстр. Он крепко прикован к Фландрии и, разумеется, к Валлонии тысячами финансовых и экономических цепей. Он столица Европейского союза. Представьте себе, что Бельгия развалилась, а Европейский союз переезжает, скажем, в Прагу или Вену. Это было бы равносильно экономическому краху, в первую очередь для Брюсселя, но и для других частей Бельгии.
Во всяком случае, отношения с Фландрией и Валлонией остаются самой большой и самой актуальной проблемой Брюсселя. На этом городе лежат два позорных пятна — бедность и безработица. Оба они тесно взаимосвязаны. В Брюсселе более 20% населения — бедняки. В Брюсселе более 20% населения — безработные. В столице Европы ситуация хуже, чем в Восточном Берлине, и немногим лучше, чем в Латвии. В некоторых кварталах процент безработицы поднимается до сорока, пятидесяти и выше. Более 30% достигает безработица среди молодежи. Это вдвое больше средней цифры по Евросоюзу. Треть детей растет в семьях, где никто не имеет работы. Три статистические схемы — депривация в области образования, крайняя нищета и постепенный коллапс — совмещаются при наложении почти на 100%.
Язык имеет ко всему этому прямое отношение. Безработные еще не стали на 100% франкоязычными. Вина за это в подавляющем большинстве случаев лежит на франкоязычной системе образования. Нидерландскоязычное просвещение с первых дней готовило превосходных билингвов. Во франкоязычных школах нидерландский такой же обязательный предмет, как французский в нидерландскоязычных, но им несколько лет пренебрегали, о чем я уже упоминал. Бойкот — вот самое уместное здесь слово. Поскольку в Брюсселе и ближайшем к нему регионе, Фламандском Брабанте, даже пол нельзя помыть без знания обоих главных языков, проблема налицо. Кроме того, многие молодые люди бросают школу, не получив аттестата зрелости. Жесткая франкоязычная модель образования, отметающая всё нефранцузское, имела катастрофические последствия для общества, особенно применительно к самым слабым.
В последнее время наметились робкие перемены. Несколько франкоязычных школ наконец-то организовали лучшее, что они уже много десятилетий назад должны были сделать, — параллельное обучение нидерландскому языку. Есть даже школы, где на нидерландском преподаются и другие предметы, например география или арифметика.
Брюссель — город небольшой, а потому богатые и бедные сталкиваются здесь нос к носу. Француз из парижского предместья должен проехать сначала на электричке, потом на метро (и все это стоит денег) и затем еще три четверти часа поверху добираться до Елисейских полей. Безработный молодой марокканец, выходящий из многоквартирного дома на задворках Маролл, района, который уступает даже пригородам Калининграда, после пятиминутной прогулки бесплатно оказывается на площади Хроте Завел, одной из самых роскошных в Европе, с магазинами модной одежды от Джорджо Армани, шоколадом от Пьера Марколини, кондитерской Виттамера, ресторанами типа «Ле вьё Сен-Мартен» и скромным обаянием антиквариата; здесь все безумно дорого, товары можно только рассматривать, ничего нельзя трогать, совать в рот, а тем более выносить из магазина.
Я считаю просто чудом, что эти ребята так спокойно себя здесь ведут. Кажется почти невероятным, что у исламского фундаментализма в Брюсселе так мало сторонников. Среди них есть свихнувшиеся женщины, проповедующие ненависть и погибель неверным, такие как впервые написавшая об этом бельгийско-марокканская журналистка, а также молодые люди, имеющие лишь смутное представление о своей вере, но легко возбуждаемые тем, что они слышат из тарелок своих телеантенн или читают на грязных сайтах саудовских салафитов.
Но уже видны признаки интеграции. Демографический процесс убеждает, что мусульманские семьи становятся все более малочисленными. Далее, невозможно предугадать, чтó принесет миграция в следующие десять-двадцать лет. Сейчас в ней преобладают румыны и поляки. Не будем закрывать глаза на проблемы, особенно с марокканской молодежью. По всей видимости, традиционные семейные узы марокканских семей плохо приживаются в условиях города северо-западной Европы. Социализация происходит на улице, то есть посредством бандформирований. Еще раз могу только подивиться тому, что проблемные кварталы бунтуют не чаще, чем это было до сих пор.
Я глубоко горжусь моим раздробленным, перепутанным, неряшливым городом. Не знаю, захотел бы я жить где-то еще. Я горд тем, что мой язык здесь полностью сохранился. Думаю, что Брюссель не может обойтись без нидерландского языка, но и нидерландский язык тоже не может обойтись без Брюсселя. Для всей нидерландской культуры, отсюда и до Бирюма, жизненно важно, что она здесь стоит лицом к лицу с французской культурой и другими большими и малыми культурами, осевшими в Брюсселе. Брюссель — окно нидерландской культуры в Европу и во весь мир. В Брюсселе нидерландская культура должна являть всё, на что она способна. Брюссель должен быть фокусом нидерландской культуры.
Пути история не прямолинейны. Порой ее опасные повороты приводят к благоприятным последствиям. Брюссель обладает тем благим преимуществом, что в нем сосуществуют две культуры. Такое в Европе стало редкостью. В других городах — Праге, Вильнюсе, Сараево — сосуществование более одного языка, более одной культуры, более одной религии захлебывается кровью. В Брюсселе не так.
Один из языков Брюсселя — североевропейский, он сильно окрашен протестантизмом и его представлением о свободе совести. Другой язык родом из колоссального региона, протянувшегося от моей улицы до Средиземного моря, это язык величия, просвещения и эмансипации человека, таким он остается до сих пор. Обе культуры, оба языка часто и тяжко грешили против самого лучшего, что в них было. Я не хочу терять ни одной из них.
В январе 2011 года я вместе с пестрой ватагой других деятелей искусств стоял на подиуме Королевского фламандского театра в Брюсселе, на том самом месте, где в 1887 году бельгийский король впервые публично говорил на нидерландском. Мы протестовали против терзавших страну узколобых националистических идей и выступали за солидарность между фламандцами и франкофонами. Я спел тогда песенку, обработку шлягера 1971 года «Под кожей», который тогда гремел во всех молодежных кафе. «Я бастард, я бастард, перед вами бастард» — так звучал мой стишок, приуроченный к этому поводу. Да, черт побери, я бастард, и этим я тоже горжусь.