– Mожно хотя бы один день обойтись без алкоголя?

— Кружка пива, мамочка. Какой же это алкоголь?

—Третья кружка — не алкоголь?

—Необразованная ты женщина. Пиво — оно как вода: выпил — и сразу удалил. Ничего не задерживается.

—За дуру меня держишь? Идем домой.

—Хочешь, чтобы я бросил тут пиво? Два франка, между прочим.

—Ладно, допивай и пойдем.

Кельнер подмигнул Хартману и украдкой кивнул в сторону пары за столом: дородной, плечистой дамы с чрезмерно напудренным лицом и, точно в противоположность ей, щуплого, облезлого мужчины в заношенном рабочем комбинезоне.

—И так каждый день, — тихо сказал кельнер. — А потом вместе надираются. Баварцы. Сбежали в начале войны. Так и болтаются без дела.

Хартман бросил на них равнодушный взгляд. Он сидел за барной стойкой в облаке табачного дыма и задумчиво покручивал перед собой бокал с коньяком, который даже не пригубил, только нюхал время от времени. В этот кабачок он заглядывал довольно часто, здесь его знали.

В последнее время Хартман испытывал приступы чудовищной усталости на грани апатии, ему стоило немалых усилий воли, чтобы удерживать себя в форме. В такие минуты он старался хоть ненадолго оказаться там, где легкость общения не обязывала ни к чему другому, кроме лишней рюмки коньяка.

О гибели Леве он узнал днем. Москва спрашивала, кто мог знать или даже просто догадываться о контактах Хартмана с физиком, и предупреждала о возможной опасности со стороны третьей силы, о которой Хартману предложено было делать выводы самостоятельно. Поскольку речь шла об урановой программе рейха, Центр обозначил крайнюю заинтересованность в продолжении работы, однако, если угроза окажется реальной, не возражал против выхода из игры. В любом случае финальное решение оставалось за самим Хартманом.

Кельнер сделал звук радио погромче. Передавали «Swinging on a star». Бинг Кросби мягким тенором воспевал добродетель во всех ее проявлениях. «Герои, — мрачно подумал Хартман. — Уже не боятся слушать американцев». Последние полгода швейцарцы осмелели. Запахло поражением рейха, и немцам закрыли транзит военных грузов через территорию страны, хотя вагоны с трофейным золотом по-прежнему беспрепятственно преодолевали границу, оседая на теневых счетах филиалов второстепенных банков.

Хартман загасил окурок и сразу достал из пачки новую сигарету. Навалившаяся на сердце тяжесть мешала сосредоточиться. Эрик Леве был человек, который ему поверил… Что будет с его женой Лорой, когда она узнает?.. Он представил ее — маленькую, смешливую, с голубой сединой, лебединой шеей и осанкой бывшей балерины, всегда подчеркнуто элегантную, страстную поклонницу итальянской оперы.

Познакомились они не случайно. На него указали из Центра. Профессор Леве был известен как видный сотрудник группы Гана-Штрассмана периода открытия расщепления урана. В 40-м по приглашению Цюрихского университета он уехал из Германии читать лекции да так и остался в Швейцарии, оформив лицензию на преподавательскую деятельность. При этом, как стало известно, профессор не терял связи с коллегами в рейхе. И как раз именно с теми, которые были задействованы в урановой программе. Он по-прежнему оставался гражданином Германии, поэтому переписка, хоть и перлюстрировалась, со стороны СД не пресекалась.

Хартман завязал знакомство с четой Леве на «Риголетто» в Цюрихской опере, в антракте разговорившись о противоречиях итальянской и австрийской музыкальных школ. Суждения его были парадоксальны и забавны, что понравилось Лоре. Довольно долго искал он подход к профессору, обожавшему античность и средневековую архитектуру, но не особенно воодушевленному познаниями Хартмана в этих вопросах. Доверие установилось позже. Неожиданно они сошлись на любви к скачкам и вообще к лошадям. Оказалось, что внешне неуклюжий Леве умел сидеть в седле, в Германии у него даже была своя конюшня в три рысака, с которыми он расстался с болью в сердце. На ипподроме Дильсдорф время от времени проходили местного значения скачки, а у Хартмана, по счастью, нашлись знакомые жокеи. Достаточно было пригласить Леве на конную прогулку, чтобы зерна дружбы дали первые ростки.

Постепенно между ними установились искренние отношения. В разговорах Хартман все чаще ненавязчиво обозначал негативное отношение к режиму Гитлера. Поначалу Леве избегал подобных тем, но однажды во время утренней прогулки на лошадях он неожиданно сказал:

—У вас могло сложиться впечатление, что я сбежал. Но нет, с Германией я временно расстался. Чувствуете разницу? Временно. Мое разочарование в нацистской идеологии началось, как ни странно, тогда, когда Шпеер понастроил эти чудовищные гробы в духе монументального кретинизма, все эти рейхсканцелярии, фюрербау, дома искусства и прочие монстры. Тогда-то я и задумался: а что, собственно, связывает меня с режимом Гитлера? Как выяснилось, ничего. И даже больше, чем ничего. Я знал Шпеера. Это был умный, образованный человек. Как он докатился до такого? А теперь к тому же еще и стал министром вооружений. С ума можно сойти! Бедная Германия. Да, я считаю себя ее патриотом. И именно потому, что не приемлю концлагерей. У меня, видите ли, другие пред- почтения в архитектуре.

Пик откровения был пройден, отныне они стали беседовать свободно.

Спустя время Леве начал догадываться (а Хартман способствовал этим догадкам), что за спиной его нового друга стоит нечто большее, чем филиал какой-то шведской юридической конторы, однако это нисколько не охладило их отношения, поскольку для Леве понятие Родина давно не ассоциировалось со свастикой и маршем Хорста Весселя.

—Герр обер! — крикнула женщина, повернув белое от пудры лицо. — Пива сюда!

—Мамочка, — заискивающе промямлил ее визави, — может, и мне еще кружечку?

Издав сокрушительный вздох, женщина крикнула:

—Два! Два пива, герр обер!

—Я же говорил, — сказал кельнер, наливая кружку. — Теперь не остановятся.

Хартман автоматически кивнул. Он не слушал. Он думал о Леве и о том, что могло случиться. Так или иначе тема урановой программы рейха возникала в их разговоре. Леве отдавал себе отчет в том, что представляет собой атомная бомба в руках Гитлера. Особенно теперь, когда крах нацистского режима стал очевиден практически всем. Впрочем, Леве не верил в способность немецких физиков, а пуще — военной промышленности Германии в сложившихся обстоятельствах выйти на реализацию атомного оружия. Не верил до того момента, пока Хартман не выложил перед ним часть разведданных, где описывалась конструктивная схема уранового боезаряда, без сомнения, полученная с немецкой стороны. Потрясению Леве не было предела. «Необходимо узнать, — сказал Хартман, — где расположены ключевые лаборатории, кто сейчас возглавляет проект, сколько времени понадобится, чтобы оформить его в готовый снаряд». Они сидели на полупустых трибунах ипподрома и следили за бегом лошадей с жокеями в легких качалках. «Поймите, Эрик, мы на пороге новой войны. Последней. — Хартман зажал сигарету в зубах и занялся развязавшимся шнурком на ботинке, пытаясь этим жестом понизить напряжение в разговоре. — В Германии работают лучшие физики мира. Кто сделает бомбу первым — вопрос скорости. Но если это удастся Гитлеру, то… сами понимаете».

Леве безмолвно наблюдал за бегом лошадей с мягко качающимися в двухколесных колясках жокеями. До финиша оставалось преодолеть еще полтора круга.

Последняя их встреча прошла именно в этом кабачке, почему-то названном «Желтый кит». Леве проявил неожиданную решимость, практически не раздумывая согласившись отправиться в Германию, чтобы встретиться с профессором Дитрихом Зибертом, который, один из немногих сотрудников института физики кайзера Вильгельма, оставался в Берлине. Благо был весомый повод: из-за неуплаты налогов поместье отца в Шпревальде могло пойти с молотка. Он даже не поинтересовался, чьи интересы представляет Хартман. Он просто ему поверил.

—Там вас встретит мой друг. Ему можно полностью доверять. Только ему, Эрик, — вполголоса говорил Хартман пригнувшемуся к нему Леве — тот был туговат на ухо. — Он сам вас найдет. «Привет от Питера» — помните?

—Да. Привет от Питера, — повторил Леве.

—Вот и ладно. Квартирка на Хоринерштрассе маленькая, но удобная. Окна выходят и на улицу, и во двор. Есть ванна, хотя с водой там… Хозяйка живет в соседнем доме. Ну, об этом мы уже говорили. Зря вы отказываетесь от денег. Не стоит платить из своего кармана.

—Нет, нет, — возразил Леве с достоинством, — я достаточно зарабатываю, чтобы содержать себя самостоятельно.

—Ну, как знаете… — улыбнулся Хартман. — Однако пом- ните: любой вопрос, любая проблема, пусть даже самая, на ваш взгляд, незначительная — вы всегда можете обратиться к моему берлинскому другу. Он поможет.

Хартман вспомнил, как звякнул колокольчик и в дверях воз- ник худосочный парень в клетчатом пальто и старомодном ко- телке на голове. Да, точно, он вошел, снял котелок и неуверенно-развязной походкой прошел к барной стойке, подчеркнуто не замечая посетителей. Там он заказал виски и уселся в углу. Да-да, он уселся в углу. Вон там, за столом возле напольных часов. Тогда еще Хартман подумал: скорее всего шпик — местная полиция периодически пускала хвост за иностранцами, вызывающими вопросы. Впрочем, они могли пасти и Леве.

Что-то его тогда удивило. Ах да, этот парень уселся на стуле, положив лодыжку на колено…

Внезапно щуплый мужчина в комбинезоне перегнулся через стол и влепил звонкую пощечину своей могучей подруге. Та схватилась за щеку, достала из сумочки платок и заплакала. Игравшие в карты за соседним столом старики даже не посмотрели в их сторону.

—Господа, — поднял голос кельнер, — прошу вас, ведите себя прилично! В прошлый раз он ей глаз подбил, — сообщил он Хартману, — а потом размахивал какой-то карточкой и кричал, что он из гестапо. А кто его знает? Пришлось просить их уйти. Так он опять тут. И как не пустишь? Кто его разберет?

Хартман сочувственно кивнул головой. Он не слушал кельнера. Он думал.

Так частенько сидят американцы — положив лодыжку на колено. Это было глупо, неосторожно, но бог знает, на чем прокалываются разведчики. Швейцарец, немец, француз так не сядет: положит ногу на ногу. Хорошо, хоть негра не прислали. Дальше он заказал бифштекс и принялся резать его на мелкие кусочки, зажав ручку ножа так, как держат карандаш, «по-американски», а разрезав, отложил нож и взял в правую руку вилку. Итак, американец. Что это значит? «Кого они вели — меня или Леве?» Хартман попросил сигару.

—У нас только черута, — сказал кельнер.

—Откуда?

—Испанские. А там не разберешь. Испанцы любят смухлевать.

—Будучи наполовину испанцем, могу заверить, что мухлюют лишь те, кому позволяют это делать желающие быть обманутыми.

—О, простите, — смутился кельнер, — я ничего не имею против испанцев. Моя сестра была замужем за испанцем. Да и сам я… обожаю испанский херес… Понимаете, все мы не свободны от стереотипов…

—Пустяки. В Испании тоже думают, что вместо мяса швейцарцы едят шоколад.

Третья сторона… Если уж речь о третьей стороне, третьей силе, то это — американцы. Только они. Люди Даллеса из Управления стратегических служб. Он засветился, показал, что в игре. Они, конечно, уцепились. Скорее всего интерес к Леве был невольно спровоцирован самим Хартманом, который во- шел с ними в контакт по рекомендации берлинского знакомого по прозвищу Жак — несомненно их агента… Но зачем? Зачем убивать Леве? Какого дьявола?

От первой затяжки горького, шершавого дыма слегка закружилась и тотчас же прояснилась голова. Хартман затянулся вторично; прежде чем пустить дым в легкие, «прополоскал» им горло.

И тут он осознал: это запрет, красный сигнал — сюда нельзя, тут наша добыча. Это знак — лично ему. А значит, направление было выбрано верное. Зиберт, черт бы его побрал, Зиберт — объект разработки УСС. Ведь они узнали, что Леве интересуется Зибертом. И, следовательно, поняли, кто интересуется им на самом деле.

Хартман залпом, по-русски, проглотил коньяк. Подвинул бокал кельнеру:

—Повторите, amigo.