Кабинет Гиммлера на Принц-Альбрехт-штрассе, 8, которым он редко пользовался, находился на третьем этаже импозантного пятиэтажного здания в стиле югенд со сводчатыми потолками и гулкими коридорами, в котором некогда размещалась Школа прикладных и декоративных искусств. В последнее время Гиммлер редко бывал в Берлине, мотаясь между передовой в Эльзасе, где армейские корпуса ваффен-СС участвовали в наступлении «Северный ветер», будапештским фронтом, где в рамках операции «Конрад» намечалось контрнаступление танкового корпуса СС на позиции, занятые советской 4-й гвардейской армией, и ставкой Гитлера в Адлерхорсте. Несмотря на столь плотный график, он не забыл о запланированном еще в конце года совещании руководства ключевых управлений РСХА, по- священном взаимодействию на прифронтовых территориях — в Польше, Чехословакии, Венгрии. С одной стороны, границы сжимались, а значит, забот становилось как будто меньше, но с другой — банально не хватало людей и ресурсов.

Совещание неожиданно затянулось, говорить кинулись все, разгорячились, погрязли во взаимных упреках и в итоге полу- чили выволочку рейхсфюрера, которая увенчалась жестким приказом обеспечить максимальную координацию на всех направлениях оперативной работы. Размытость генеральной директивы удовлетворила всех, и постепенно совещание пришло к своему завершению. Стали расходиться.

Шелленберг, начальник внешней разведки СД, легкий, элегантный, подвижный, с холеным лицом бонвивана, заметно отличавшимся от типичного облика его коллег, единственный среди присутствовавших, кто позволил себе быть одетым в костюм, а не в форму, выходя из кабинета рейхсфюрера, говорил вполголоса, слегка придерживая за локоть группенфюрера Олендорфа, начальника управления внутренней безопасности РСХА:

—Многолетний опыт служебных заседаний привел меня к выводу, что самое глупое выражение лица бывает у тех, кто уверен в том, что всё знает.

—А кто ничего не знает?

—Те выглядят как мудрецы.

Оба сдержанно хмыкнули.

—Пожалуй, — согласился Олендорф. — В нашем цирке безошибочным номером всегда было умение жонглировать прописными истинами. Но Панцигера жаль. Туша Мюллера покрыла его ведомство, как хряк свинью — пардон, конечно, за низкий лексикон, но без него становится все труднее выразить мысль.

—Дорогой Отто, во всем виновата инерция могущества, худшее проявление беспомощности, — без тени иронии сказал Шелленберг. — Наш путь в бездну вымощен вот этими булыжниками могущества. А после гадаем, как из пары бревен соорудить плотину.

—Опасно мыслите, мой друг.

—Так ведь шепотом.

Белые губы Олендорфа скривились в напряженной улыбке. Он оглянулся и сказал:

—Если шепотом, то самое время напиться.

—Увы, не могу составить вам компанию. Вы же знаете, я пью только вино, причем определенной марки. Но последняя бутылка «Шато Тальбо» опустела месяц назад. С тех пор поставок нет. Хотя куда-то деть свои мозги, действительно, иногда хочется. Сдать их на хранение, чтобы не свихнуться?

—А я наблюдал за вами, — сказал Олендорф. — Вы даже не выступили. У вас был такой вид, будто Шелленберга с нами не было. О чем вы думали, Вальтер?

Даже с друзьями не стоит пересекать тонкую грань излиш- ней откровенности. Шелленберг, помолчав, ответил:

—Вы бывали в Гарце? Ну-у… «Словно коршун, про- стирающий легкие крылья, воспари, песнь моя». — В глазах Шелленберга вспыхнул мечтательный огонек. — Бывали? Тогда вы помните эти горы, здоровались с Брокеном. А жасмин, вы помните жасмин в разгар цветения? Сколько его! Белый, желтый. Повсюду! Заросли, горы жасмина! И запах, шмели… Помните? Дурман — голова кру́гом. У нас была хозяйка в пансионе, фрау Эльза, очаровательная, вздорная тетка. Всё ей было не так. Но нигде, никогда я не ел более вкусных кухенов. Представьте: раннее утро, аромат жасмина, дымящийся кофе и — теплый кухен с хрустящей яблочной корочкой, посыпанной масляным штрейзелем… Вот об этом я думал, Отто, вот об этом…

—Вальтер, — послышался сзади знакомый голос.

Шелленберг обернулся. Из толпы офицеров выделилась коренастая фигура начальника гестапо Генриха Мюллера.

—Группенфюрер, — обратился он к Олендорфу, — позволите украсть у вас господина Шелленберга?

—О, если бы я владел господином Шелленбергом, я бы ни за что вам его не отдал. — Олендорф склонил голову и быстро удалился.

—Пройдемся? — предложил Мюллер, указав вглубь изящ- ной полутемной галереи, пропитанной духом казенного присутствия, с безвкусными круглыми плафонами, которые не зажигались из соображений светомаскировки.

Мюллер не пригласил Шелленберга в свой кабинет, так как понимал — разговор не будет доверительным из-за возможного прослушивания, о чем, несомненно, подумал бы и Шелленберг. Прогулка же по галерее вдоль черных бюстов Бисмарка, Вильгельма, Гитлера в простенках, по мысли Мюллера, способствовала конфидентному тону беседы.

—С пражской агентурой у вас проблем не возникнет, — говорил Мюллер, медленно вышагивая по паркету. — Надо будет поговорить с Лишкой. Курт Лишка, знаете? Курирует протекторат Богемия и Моравия в нашем курятнике, отдел «Четыре Д четыре». СД легко найдет с ним общий язык, я проконтролирую. А вот с Венгрией… Многие переметнулись. Мы сейчас проверяем, отделяем, так сказать, зерна от этих… как их?..

—Пле́вел.

—Пле́вел, точно. — Взмах массивной ладони Мюллера прочертил в воздухе фигуру озарения. — Что значит университетское образование! А я так и не знаю, как оно выглядит, это самое… пле́вел. Шелуха, наверное?

—В каком-то смысле… — В уголках губ Шелленберга возникла лукавая улыбка. — Притча. Евангелие от Матфея. Не́кто посеял на своем поле пшеницу. А враг меж пшеницы посеял плевелы. Сорняк то есть. Когда появились всходы, рабы хотели истребить сорняки. Но хозяин запретил это сделать до времени.

—До времени… — задумчиво повторил Мюллер. — Да, времени остается все меньше. Часть нашей венгерской агентуры, очевидно, перейдет на нелегальное положение. Тут вам и флаг в руки. — Заметив пресное выражение на лице Шелленберга, Мюллер усмехнулся: — Понимаю, политическая разведка — белая кость. Канарис всегда брезгливо дистанцировался от тайной полиции. Но даже королю кто-то должен подтирать задницу, чтоб от него не воняло.

—Напрасно, Генрих, — возразил Шелленберг. — Надеюсь, вы не забыли, я работал у вас в гестапо. В отличие от абвера, наше взаимодействие не прерывалось никогда.

—Ну и ладно. Тогда, следуя указаниям нашего шефа, сто́ит подумать о технической стороне дела. Времени, как сказал этот ваш Матфей, у нас на пределе.

—СД снабдит их всем необходимым. Важно синхронизировать нашу работу. Может, сформировать совместную группу? Тогда вопросы коммуникации будут замкнуты на единый центр. Кстати, это касается всей сети на оккупированных территориях: Белоруссия, Леттланд, Эстланд, Украина, Литва. Я думал об этом. В любом случае Рауфф и Крюгер из нашего отдела «Шесть Эф» могут включиться в работу немедленно.

—Крюгер… Это который с самолетов разбрасывал над Лон- доном купюры? Бернхард, если не ошибаюсь?

—Да, — не вдаваясь в подробности, ответил Шелленберг, который по сию пору расплачивался с зарубежными агентами фальшивыми фунтами стерлингов, коих талантливый Бернхард Крюгер наштамповал в несметном количестве силами квалифицированных граверов, печатников и художников из числа заключенных Заксенхаузена.

Попадавшиеся изредка навстречу сотрудники, завидев Мюллера, замирали на месте и вытягивали руку в нацистском приветствии, стараясь еще и щелкнуть каблуками. Мюллер не обращал на них внимания.

—В первую очередь, — говорил Мюллер, — надо согласовать коды. Хотя бы по Венгрии. Хотя бы по приоритетным персонам. Уж не знаю, как это сделать практически, но, согласитесь, тут нам делить нечего. К Венгрии у фюрера какое-то особенно трепетное отношение… А венгры — подонки. Всегда готовы предать. С румынами легче, чем с венграми. У них ка- кое-то звериное чувство национальной стаи. Черт разберет, что им надо. В этих народах есть что-то от муравейника. Слаженность массы. Но фюрер держится за венгерский фронт зубами… С чего бы это?

Внезапно Мюллер остановился. Поежился зябко, запихнул руки в карманы галифе. Шелленберг насторожился. Мюллер приблизил белое, квадратное лицо, словно принюхивался, и еле слышно, одними губами произнес:

—А я знаю.

После напряженной паузы он смахнул с лацкана пиджака Шелленберга незримую пылинку и повторил так же тихо, впив- шись в его глаза немигающим змеиным взором:

—Я — знаю.

Краска отступила от щек Шелленберга. Он отлично понял, о чем говорит, не решаясь сказать прямо, шеф гестапо. Лезвие под ногами ощутимо задрожало.

Лицо Шелленберга озарила дружелюбная улыбка, дававшаяся ему с удивительной легкостью.

—Очень хорошо, — сказал он в тон Мюллеру.

Плечи Мюллера поднялись кверху. Поджав тонкие губы, он сделал пару сопящих выдохов, собираясь с мыслями, и уста- вился в белый шрам на подбородке Шелленберга — след дав- него падения с лошади. Потом продолжил:

—Я хочу сказать, дорогой Вальтер, что при нынешних обстоятельствах важно работать рядом. Лучше вместе.

—Несомненно, Генрих. Просто некоторые вещи необходимо согласовывать.

—Да, согласовывать, — эхом отозвался Мюллер. — Конечно. Лишь бы не с рейхсляйтером Борманом. И не с Ламмерсом. А пуще всего — не с Каммлером.

«Он ничего не знает определенно, — подумал Шелленберг. — Иначе бы уже сказал, а не тянул резину». Шантаж — аргумент из пустого лукошка.

—Уверен, — еле слышно добавил Мюллер, — рейхсфюреру не стоит напоминать, что все объекты, связанные с новейшими разработками вооружений, под надежной и добросовестной охраной гестапо. Мышь не проскочит.

Губы Шелленберга заметно дрогнули.

—Непременно напомню ему об этом, Генрих, — сказал он.

—Кстати, что вы там говорили про сорняки, пшеницу? — мгновенно расслабившись, как ни в чем не бывало поинтересовался Мюллер. — До какого такого времени, собственно, их нельзя вырывать, я не понял?

—Пока не подрастут, — не снимая улыбки, ответил Шелленберг. — Вот подрастут — тогда вырвем. С корнем. Чтоб не повредить здоровые злаки.

Мимо какой-то прибитой походкой, с трудом удерживая под мышкой ворох папок с документами, проследовал штурмбаннфюрер Шольц — один из немногих, кого Мюллер называл другом: в 20-е годы они вместе начинали службу в мюнхенской полиции. Поравнявшись с шефом, он, не останавливаясь, при- поднял руку, чихнул и вяло улыбнулся:

—Хайль Гитлер.

Мюллер коротко бросил:

—Привет.

Шольц возвращался из 9-го отдела по сбору и обработке сводок, где собирал материалы по голландскому подполью. В Нидерландах бушевал голод вследствие наложенного немецкой администрацией запрета на все продовольственные перевозки в западные регионы в качестве ответной меры на призыв голландского правительства в изгнании начать забастовку железнодорожников, чтобы поддержать наступление союзников. Наступление захлебнулось в сентябре. С тех пор Шольц трижды ездил в Амстердам, чтобы проконтролировать ход операции по ликвидации боевых групп голландского Сопротивления; утром он вернулся оттуда в четвертый раз. В ноябре был арестован руководитель боевых дружин Тейссен, а в конце месяца в перестрелке погиб лидер диверсионных групп ван Бейнен, и в отчетах Шольца появились строчки о фактическом разгроме подполья на подконтрольной рейху территории Нидерландов.

Придя в свой кабинет, Шольц погрузился в изучение добытых материалов. Не все было так гладко, как выглядело на бумаге, но — не критично, и амстердамское гестапо, в сущности, неплохо справлялось с единичными вылазками остатков Сопротивления.

Спустя два часа девушка в звании унтершарфюрера принесла сводку происшествий за последние сутки. Девушку звали Катарина, она была не то чтобы красива, но миловидна и очень нравилась Шольцу, который терялся в ее присутствии, как подросток. Стянув с носа очки, Шольц остановил на ней робкий взгляд и покраснел.

—Не могли бы вы принести сводки за последние пять дней, — сказал он, стараясь не отводить глаз от ее лица. — Меня не было в Берлине… понимаете ли…

—Хорошо, штурмбаннфюрер.

Девушка кивнула и вышла.

Шольц вздохнул и некоторое время сидел в оцепенении. Ничего, кроме работы и маленького шпица, подобранного им на развалинах жилого дома после бомбардировки, у него не было. Изредка он посещал бордели, но равнодушная нежность продажной любви не заменяла ему одиночества. Шольц научился не думать об этом, а значит, и не страдать.

Вернулась девушка. Положила на стол сводки гестапо и крипо.

—У вас новая прическа, — пробормотал Шольц, пытаясь выдавить из себя беззаботную улыбку. — По-моему, очень достойный… достойный выбор… то есть я хочу сказать… очень оригинально… и так…

—Что вы, — улыбнулась девушка, — прическа такая, какая всегда.

—Правда? — смутился Шольц. — А я подумал, что… как-то… Ну, хорошо, фройляйн Катарина, можете идти.

Он даже взмок от смущения и сразу погрузился в изучение принесенных сводок.

Через пять минут Шольц забыл о Катарине. Он внимательно просмотрел списки гестапо, отметил пару сводок, которые были интересны для личного досье, отложил страницы на край стола. Затем перешел к хронике происшествий криминальной полиции. Здесь ничего любопытного для себя не обнаружил. Начал со сводки за прошлый день и, прочитывая целиком каждое сообщение, добрался до новогодней. Достал платок, высморкался, пощупал лоб. Сбил страницы в стопку и положил ее рядом с гестаповской, но вдруг замер. Вынул из стопки перечень происшествий за 1 января. Перечитал и снял телефонную трубку.

—Здесь Шольц. Попросите зайти ко мне гауптштурмфюрера Гутенкопфа. И принесите чашку кофе покрепче.

Зашел Гутенкопф, тучный, с усами à la фюрер и выпирающим зобом, наводящим на мысль о базедовой болезни. Шольц выложил перед ним новогоднюю сводку.

—Что это?

—Что? — не понял Гутенкопф.

Шольц ткнул пальцем в бумагу:

—Вот это.

—А что? — Гутенкопф уткнулся в сводку. — Не понимаю. Рядовое убийство.

—Рядовое?

—А что? — Он вновь пробежал глазами текст. — Я, конечно, понимаю: швейцарец и всё такое прочее. Но его же не ограбили, ничего. Просто пристрелили. Банальный висяк. У них знаешь, сколько сейчас такого добра? Век не разгрести.

—Поэтому они сразу списали дело в архив? А у нас никто и не дернулся!

—Послушай, это дело крипо. Списали — значит, были основания. Нам что за дело? Мы сами тут зашиваемся. Да и потом, была бы охота копаться в чужом дерьме.

Шольц сокрушенно мотнул головой и, не глядя на Гутенкопфа, неожиданно жестко отчеканил:

—Свяжись с крипо. Документы — мне на стол. Досье, всё, что имеется: кто? чем занимался? когда приехал? зачем? с кем встречался? где жил? Все контакты — по дням, по часам, гаупт-штурмфюрер. По минутам. Досконально! Быстренько! И еще: как получилось, что следствие по этому делу поручено именно Вилли Гесслицу?

Изумленный Гутенкопф пожал плечами:

—Да хрен его знает.

Выходя из кабинета Шольца, он едва не сбил с ног унтершарфюрера с подносом.

Кофе показался Шольцу недостаточно крепким. Впрочем, он всегда казался ему таким. Оставалось радоваться, что хотя бы не из цикория, как повсеместно; гестапо снабжалось пока еще по высшей категории — во всяком случае, центральный аппарат. Потягивая горячий напиток, Шольц пытался проанализировать цепочку: ядерный физик — Цюрих — Хартман — Берлин — Гесслиц — урановая программа рейха.