—О, президент США.

—Мда, наследный принц…

—После Рузвельта всё как-то обмельчало. Старик не позаботился о преемнике.

—Никто не думает о том, кто подсаживает тебя, когда садишься в свой лимузин.

Манеры Трумэна заметно отличались от вальяжных, источающих дружелюбие манер покойного Рузвельта. Свежий лидер держал себя то излишне самоуверенно, то, наоборот, — нерешительно, словно осваивался в чужой для него обстановке, и эта бабочка вместо галстука как жест индивидуальности лишь подчеркивала отчаянное желание соответствовать тому, чье место он вынужден был занять. В противоположность ему пока еще премьер Черчилль, несмотря на проигранные парламентские выборы, в чем никто уже не сомневался, выглядел человеком, оседлавшем удачу. Дело в том, что в самом начале конференции глав правительств СССР, США и Великобритании Трумэн получил короткое известие из Вашингтона, содержащее два слова: «Ребенок родился». Это означало, что испытания плутониевой бомбы типа «Толстяк» со взрывателем, собранным по имплозивной схеме, в пустыне Аламогордо в штате Нью-Мексико увенчались успехом. Через пять дней пришел отчет от генерала Гровса. Военный министр Стимсон лично прочитал его Трумэну. «Боже мой, — сказал президент, — мы открыли ящик Пандоры». Он долго сидел в задумчивости, потом набрал номер Черчилля.

—Уильям, ты не мог бы заглянуть ко мне прямо сейчас, — произнес он очень ровным голосом, отчего сказанное прозвучало зловеще.

Черчилль не заставил себя ждать — в апартаментах Трумэна при свете бидермайерской лампы он дважды прочитал меморандум Гровса. Трумэн пребывал в сумеречном состоянии торжества от осознания безоговорочного могущества военной машины США.

Черчилль посмотрел на него: в глазах плясали ликующие огоньки.

—Дядюшке Джо придется умерить свои аппетиты, — удовлетворенно пыхнув сигарой, сказал он.

Пригласили госсекретаря Бирнса, чтобы обсудить, сто́ит ли сообщить об успешных испытаниях Сталину, и, если сто́ит, то в какой форме это сделать? Бирнс высказал осторожное сомнение в целесообразности такого решения. Его не услышали. По мнению Черчилля, сделать это, безусловно, нужно, но не прямолинейно, а как бы между делом — тогда эффект будет максимально внезапным, — и по реакции красного вождя постараться понять, насколько уверенно он чувствует себя в вопросе атомной гонки. В этом было что-то мальчишеское, но Трумэн согласился с Черчиллем, ему не терпелось намекнуть Сталину на то, какой козырь скрыт у него в рукаве.

Спустя пару дней в перерыве пленарного заседания, когда участники переговоров стали покидать Большой зал дворца, чтобы перекусить и попить кофе, Трумэн подошел к Сталину в маршальском кителе песочного цвета с медалью «Серп и Молот», рядом с которым — да к тому же в окружении других погон — элегантный темный костюм американского президента смотрелся несколько инородно.

—Прошу вас, — обратился он к переводчику Павлову.

Услышав голос Трумэна, Сталин повернулся к нему. В левой руке у него дымилась сигарета. Павлов положил свои бумаги на стол, сцепил руки за спиной и приготовился переводить.

—Я тронут вашим великодушием, — сказал Трумэн с вежливой улыбкой. — Уверен, что и Болгария, и Венгрия, и Румыния, и Финляндия по достоинству оценят ваши усилия. Вы правы, они не должны быть ущемлены в контексте допущения Италии в Организацию Объединенных Наций, поскольку все в равной мере служили Гитлеру.

—Гитлеры приходят и уходят, а народы остаются, — глубокомысленно заметил Сталин, явно не расположенный к предметному разговору вне круглого стола. — Время покажет, кто чего сто́ит.

—Но вы с ними воевали. Несли потери. Они пришли на вашу землю. А вот с Польшей таких проблем не было. Поляки — вполне лояльный, пострадавший народ, у них нет антипатии к вашей стране. Отчего не проявить благоволение к их нуждам?

—Вы же слышали, что в Потсдам приехал Берут и выступит перед нами.

—Да, безусловно.

—Так чего же вы хотите, господин Трумэн? Давайте выслушаем Берута. Ему нужна западная граница.

—Мы считаем, что у Польши есть моральное право на часть территории рейха. Но будем откровенны: мало, что Германия утратит четверть пахотных земель и угольные ресурсы Силезии, — будет потеряна существенная часть репараций.

—Так вас беспокоит ущемление прав Германии или репарации?

—Это связанные вещи.

—Тогда мы готовы не брать репарации с этих земель, облегчив участь германского народа.

—Мистер Сталин, ваши аргументы иногда бывают сильнее реальности, — натужно улыбнулся Трумэн. Он бросил быстрый взгляд на замерших в дверях Черчилля и Бирнса, которые исподволь следили за их диалогом. — Рассчитываю, что и наши аргументы будут не менее эмоциональны. В любом случае Польша будет вам благодарна.

Он сделал движение, означавшее завершение короткой беседы, но, будто вспомнив что-то важное, тронул Сталина за плечо. Тот остановился, и Трумэн произнес:

—Кстати, мистер Сталин, союзнические отношения обязывают меня сообщить, что нам в США удалось создать оружие необычайной разрушительной силы.

Сталин одарил его рассеянной улыбкой, кивнул и направился к выходу.

Когда позже Трумэн пересказал диалог со Сталиным Черчиллю, тот, затянувшись сигарой, изрек:

—Полагаю, что он, попросту говоря, так ничего и не понял.

Новость, преподнесенная Трумэном, не была для Сталина новостью. Он был в курсе происходящего в Лос-Аламосе. Руководивший сбором данных о Манхэттенском проекте заместитель резидента по научно-технической разведке в Нью-Йорке Квасников за два месяца до испытания плутониевой бомбы предупредил Кремль, что в случае успеха США смогут создать арсенал атомного оружия в срок от года до пяти лет. Еще ранее советские разведчики передали ряд точных сведений по конструкции ядерной бомбы и методам разделения изотопов урана, во многом совпадавших с донесениями, полученными из Берлина, Лондона, Цюриха, Берна. На их основании Берия и Курчатов скорректировали программу действий по разработке ядерного оружия. Сталин отдавал себе отчет в чрезвычайной важности атомной гонки. Его слегка удивил сам факт информирования его со стороны американского лидера, но, поразмыслив, он списал это на тщеславие президента Трумэна, что, в общем-то, было недалеко от истины.

Вечером, встретившись с Молотовым, Сталин передал ему слова Трумэна.

—Цену себе набивает, — бросил Молотов.

Сталин надолго задумался. Потом сказал:

—Пусть набивает. Надо поговорить с Берией и Курчатовым, чтобы ускорили нашу работу по бомбе.

—Хорошо, Коба, сделаю.

Молотов поднялся, чтобы уйти, но Сталин удержал его:

—И вот еще что, Вячеслав, скажи Лаврентию, пусть передаст разведчикам спасибо. Одно слово — спасибо. Но — от моего имени.