Открытка прибыла с утренней почтой. Она лежала на полу в прихожей среди газет, заброшенных почтальоном через щель в двери. На лицевой стороне были изображены заснеженные вершины, окруженные порхающими ангелами, с призывом благотворительного фонда «Швейцарская горная помощь» — «Дадим горным регионам шанс на будущее!»

Хартман собрал почту с пола, прошел в кабинет и, сложив в аккуратную стопку газеты, положил перед собой открытку. На ее обратной стороне убористым почерком было написано по-французски: «Дорогой друг, оба ваши костюма готовы. Пришлось повозиться с формой плечевого пояса, поскольку вы не изволили явиться на вторую примерку, однако, хвала небесам, нам удалось справиться с задачей. Вы хотели английский фасон с накладными карманами из тонкой шерсти серого и черного цвета, серый — в синюю клетку. Просим вас прийти в ателье сегодня, лучше в пять часов пополудни, чтобы забрать ваш заказ. Если возникнет необходимость в устранении каких-либо недостатков, мы сделаем это без дополнительной оплаты. Ваш Пьер Роше». Никаких костюмов Хартман не заказывал. Это было закодированное послание бюро Даллеса, в котором назначалось рандеву в кондитерской «Морис» на Хиршенплатц, традиционном месте встречи агентуры УСС.

Хартман неспешно достал из пачки «Честерфилд» сигарету и закурил. Он сидел в кресле и смотрел на гуттаперчевую фигурку курносого мальчишки в коротких штанах на одной лямке, которая всегда стояла у него на столе. «Интересно, — возникла мысль, — что сейчас делает Санька? Прямо сейчас». Он представил себе парнишку, гоняющего мяч по поляне. Ему хотелось, чтобы было солнце, и трава, и голубое небо в белых разводах облаков. Он бы крикнул ему: «Пас!», а потом они вместе искали бы мяч в зарослях густого кустарника. Хартман протянул руку и повернул фигурку боком.

Что-то было не так с этой открыткой. Какая-то туманная нелогичность. Встреча с Даллесом ожидалась через пять дней. Зачем было вызывать его сейчас, к тому же в место, определенное для контактов с мелкой агентурой? Хартман сунул сигарету в зубы, взял открытку и направился в спальню, где в постели нежилась Клэр. По пути вылил кофе из кофейника в молочную кружку и прихватил ее с собой.

Клэр никогда не вставала рано. К моменту, когда она открыла глаза, Хартман успел побриться, сделать небольшую гигиеническую гимнастику, позавтракать, написать письмо партнеру юридического агентства, которым он руководил, и даже минут десять побездельничать. При его появлении Клэр сонно улыбнулась. Хартман повернулся и упал спиной на подушки, предварительно поставив кружку на тумбочку.

—Будешь? — спросил он, кивнув на кофе.

Она отрицательно мотнула головой:

—Зачем вставать так рано, милый? Не удивлюсь, если в другой раз ты плюхнешься на кровать в ботинках и пальто. Сегодня же суббота.

—Я всегда встаю в одно и то же время. Привычка.

—Плохая привычка. Надо холить свои недостатки.

—По-моему, вставать затемно — большое достоинство.

—А по мне, так самоистязание какое-то. Утром же самые сладкие грезы, самое беззаботное валяние на постели, никаких угрызений, никаких мыслей — ни одной, даже самой завалящей. Давай я тебя поцелую.

—Подожди. — Он выпустил дым через нос, отпил кофе и показал ей открытку. — Что ты скажешь на это?

Она села поудобнее, вынула у него изо рта сигарету, затянулась и прочитала текст.

—Откуда она у тебя? — спросила Клэр.

—Пришла по почте.

Она опять затянулась, взяла у него кофе, отпила, поморщилась и сказала:

—Ну, так по всему это штучки Аллена. Писал, конечно, не он, но под диктовку или под контролем. Хотя… — Она провела пальцем по строчкам: — Я бы сказала, что тут вообще нет Аллена Даллеса. Видишь, в середине третьего предложения стоит запятая? По правилам грамматики, все верно. Но запятая — опознавательный знак, сигнал. Его придумал сам Аллен, чтобы перестраховаться. В его открытках агентам такой запятой нет. И когда открытка без запятой попадает на глаза его доверенных лиц, это лишнее подтверждение, что все в порядке. Если же запятая стоит — это сигнал, что кто-то посторонний внедрился в цепочку. Гестапо, швейцарская полиция, всё, что угодно. Тебе не успели этого сказать? Агента, передавшего такую открытку, автоматически берут в оборот со всеми последствиями. Кто тебе ее принес?

—Не знаю. — Хартман неопределенно взмахнул рукой. — Почтальон.

—Я посчитала бы, что здесь какая-то опасность, милый.

—Думаешь?

Клэр закатила глаза:

—Именно что думаю.

Хартман почесал себя за ухом и задумчиво произнес:

—Тогда ты нужна мне сегодня.

Если и было субботним вечером в Цюрихе какое-то мало-мальски заметное движение, то это на правом берегу Лиммата в Старом городе. К пяти часам почти все столики в кафе, ресторанах и барах, коими полна небольшая Хиршенплатц, Оленья площадь, с примыкающими к ней улочками, оказались заняты праздными горожанами. В легком рокоте голосов слышался то смех, то «о-ла-ла!», то кляцанье велосипедного звонка. Со всех сторон слетались отощавшие голуби, чтобы подкормиться крошками со стола от щедрот сердобольных посетителей уличных бистро; с ними успешно конкурировали крикливые тучные чайки в пестром оперении. Было прохладно, но не холодно, и столы снаружи также не пустовали.

Из гуляющей по площади толпы выступил Чуешев — в короткой куртке, кепке и сером кашне на плечах. Некоторое время он бесцельно перемещался от одного заведения к другому, разглядывал витрины, пролистывал меню, прошел мимо ресторана «Вальдхирш» под барочным эркером, заглянул в окна бара «Оленьи рога», где подавали картофельные лепешки, абсент «Кублер» и стакан, наполненный колотым льдом. Наконец, он добрался до кондитерской «Морис» с фанерным поваром при входе, где встретился со своей домохозяйкой, пожилой фрау Бауэр, которая просто сияла от радости, после чего они зашли внутрь.

Перед широким окном в «Вальдхирш» на Розенгассе Хартман и Клэр пили домашнее белое вино неизвестного происхождения, легкое и приятное на вкус. Отсюда им хорошо был виден «Морис» на другой стороне площади. Хартман шутил, склоняясь к уху Клэр, она охотно смеялась, обнимая его за плечо. Старый седой пианист наполнял пространство ресторана тихой мелодией. К столику подошел официант.

—Господин Лефевр, если не ошибаюсь? — обратился он к Хартману.

—Да, — поднял на него глаза тот.

—Вас просят к телефону. — Официант указал на барную стойку.

Хартман извинился перед Клэр и подошел к телефону.

—Виклунд, — сказал Чуешев, затем последовали короткие гудки.

Хартман поблагодарил бармена, вернулся к Клэр и продолжил развлекать ее небылицами.

В свою очередь Чуешев покинул телефонную будку в кондитерской и вернулся за стол к своей даме, у которой с лица не сходила восторженная улыбка. «Морис» был полон старушек, жующих печенье, от кудахтанья которых голова шла кру́гом. Виклунд занимал столик возле старомодного музыкального автомата с огромным рупором; оттуда он мог видеть всё кафе, а вот те, кто заходил в кондитерскую, замечали его не сразу. По соседству с Чуешевым старая дама с пышной голубой сединой скармливала своему малолетнему упитанному внуку вторую порцию мороженого.

—Ах, господин Максимилиан, я так рада, что вы меня вытащили в это чудесное кафе, — в пятый раз повторила фрау Бауэр, откусывая имбирный пряник крепкими, белыми, как у молодой девушки, зубами. — Последний раз я выбиралась в ресторан с мужем, незадолго до его смерти. А потом… потом пришлось заниматься хозяйством за двоих. Какие уж тут рестораны.

—Это не ресторан, фрау Бауэр, — сказал Чуешев. — Пекарня, кондитерская. Желаете еще чашечку чая?

—Да, да, прошу вас. — Глазки фрау Бауэр осветились счастливой улыбкой. — Здесь удивительно вкусный чай, они добавляют в него земляничный лист и чуть-чуть мяты. — Она заглянула ему в лицо. — Мне, конечно, очень приятно, дорогой Максимилиан, что вы пригласили меня. Но отчего вы не позвали девушку, с которой я вас видела? Такая очаровательная русская девушка.

—Она не смогла, — помолчав, сказал Чуешев и добавил: — Она уехала.

—Да? Жаль. — Фрау Бауэр обнадеживающе пожала его руку: — Но она вернется.

—Конечно… — сказал он. — Я на это надеюсь.

Виклунд покинул «Морис», когда часы пробили шесть раз. Он пересек площадь, по Розенгассе спустился к набережной и не спеша пошел вдоль реки. Неожиданно он замедлил шаг. Взгляд его привлекла пара у парапета на другой стороне Лимматквай.

Мужчина крепко обнял женщину, оба замерли в долгом поцелуе. Вот он оторвался от своей подруги, которая была удивительно хороша, повернулся и, улыбнувшись, приветливо помахал ему рукой. Виклунд не ошибся — это был Франс Хартман с новой красоткой. Виклунд поднял воротник и, не отреагировав на жест Хартмана, быстрым шагом продолжил свой путь.

На следующий день рано утром Хартман приехал в неприметный отель «Кроне» на набережной Лиммата. Он подошел к консьержу и попросил вызвать Арви Франссона.

—Минуточку, — сказал консьерж и набрал номер на телефоне: — Алло, месье Франссон? Вас ожидают в холле отеля. Да, здесь. — И, обратившись к Хартману, спросил: — Ваше имя, месье?

—Лофгрен.

—Вас ожидает месье Лофгрен.

Через десять минут по лестнице спустился Франссон, с распаренным перед бритьем подбородком, забывший снять с шеи полотенце.

—Что-то случилось, Георг? — удивленно спросил он.

—Случилось, — сказал Хартман. — Давайте присядем.

Они прошли в тихий угол и сели там в кресла. Хартман достал из внутреннего кармана открытку и протянул ее Франссону:

—Вот это я нашел в своей почте вчера вечером. — Он выдержал паузу: — Проще было прислать ко мне электрика или сбить машиной на пустынном шоссе.

Франссон покрутил открытку в руках, потом сказал:

—Вы можете подождать меня здесь минут десять? Я отлучусь в свой номер.

—Конечно.

Спустя пятнадцать минут Франссон спустился к нему, по-прежнему небритый, но уже без полотенца на шее, в пиджаке и очках в золотой оправе на узком, как у во́рона, носу. «Болтал по телефону», — подумал Хартман.

Франссон сел напротив. Какое-то время он собирался с мыслями. Потом уткнулся в лицо Хартмана своими светло-стальными глазами и, медленно подбирая слова, произнес:

—Вот что я вам скажу, Георг. Я, конечно, не верю Виклунду. Но… если каким-то образом вы все-таки контактируете с УСС, то у нас к вам имеется просьба: вы сообщите там, что уже в ближайшее время Швеция готова будет приступить к работам по созданию собственного атомного оружия.

Все время, пока говорил Франссон, Хартман чуть заметно кивал, но когда Франссон умолк, он сказал:

—Я вас не слышал, Арви.

—Это хорошо. — Франссон поднялся на ноги и протянул Хартману руку. — Уже сегодня Виклунд будет отозван в Стокгольм.