Утренний оффиций в Гутхирте завершился раньше обычного. Немногочисленные прихожане — поголовно старики и старухи — неспешно покидали церковь, чинно прощаясь друг с другом. «Завтра возьмите с собой зонт — может быть дождь» — «Заснул, потому что не спал» — «Герда не умеет запекать картофель, он у нее всегда сырой» — «Вечернюю мессу я уже не высижу, расска́жете мне после, за чаем». Немолодой викарий с комплекцией молотобойца поднялся на кафедру, собрал книги, сунул их под мышку и полетел к выходу, попутно раскланиваясь с прихожанами. Викарий спешил, его призвали исповедовать умирающего, дом которого находился за городом. Быстрым шагом он направился в ризницу, чтобы переодеться, как вдруг его окликнули:

—Жозеп.

Викарий остановился. Прищурился. Человек был ему незнаком. Лет сорока пяти, лицо открытое, можно сказать, по-мужски красивое, глаза умные, над верхней губой тонкая полоска щеголеватых усиков с проседью. На нем был серый кожаный плащ, в руке он держал зонт.

—С кем имею честь? — спросил викарий.

Человек приблизился на шаг. Снял шляпу и прижал ее к груди.

—Мы не встречались, — сказал он, — но особа моя вам знакома. Меня зовут Лофгрен. А вам я известен как Хартман. Франс Хартман.

— О! — воскликнул викарий, стремительно собираясь с мыслями. — Не ожидал.

—Признаться, я тоже, — улыбнулся Хартман. — Обстоятельства, уважаемый викарий, заставили меня оторвать вас от ваших трудов. Ваш интерес к моей скромной особе вызвал определенное недоумение. И вот я здесь.

—С чего вы взяли?

—Когда к делу привлекают гестапо, жди беды. Вы ее накликали.

Викарий огляделся по сторонам.

—Не понимаю.

— Всё вы понимаете. — Голос Хартмана утратил мягкость. — Ваш визави и мой добрый друг исчез, и я не уверен, что он все еще с нами на нашей грешной земле.

Викарий молчал.

—Анри Бум, стоматолог, — уточнил Хартман. — Неужто забыли? Последнее, что он успел мне сказать: «Меня преследует гестапо». Потом он исчез. Это Бум сообщил мне ваш адрес, а также объяснил мне характер ваших отношений…

—Вы упомянули некие обстоятельства, — сказал Жозеп. — Что вы имеете в виду?

—Об этом я сообщу тому человеку в нунциатуре, с которым вы меня познакомите, преподобный. Ваши отношения с гестапо, уж не обессудьте, вызывают у меня определенные опасения.

Жозеп некоторое время думал, потом выдохнул и сказал:

—Идите в церковь, господин Лофгрен, я сейчас подойду.

«С исповедью придется повременить», — печально вздохнул викарий, снимая телефонную трубку в ризнице. Когда ему ответили, он произнес только одну фразу:

—Испанец желает вас видеть.

—Завтра в десять. И вы — тоже, — был ответ, и сразу последовали частые гудки.

Расчет был прост. В Москве обсудили это у наркома госбезопасности сразу после исчезновения Бума. Решение посчитали необходимым согласовать с Берией. Тот принял их в личном спецвагоне на Ленинградском вокзале за час до отбытия в Ленинград, где на Кировском заводе предполагалось открыть два опытно-конструкторских бюро, которые должны были разрабатывать оборудование для обогащения урана методом газовой диффузии. Берия хотел встретиться с руководством завода, чтобы те на старте усвоили: спрос будет жесткий.

—По совокупности данных, полученных нашей разведкой с территории Германии, можно сделать вывод о том, что немцы обладают практически всеми необходимыми компонентами, чтобы собрать атомную бомбу, — докладывал Меркулов. — Судя по доступным нам характеристикам, у них в достаточном количестве наработан уран-235, а также есть понимание структуры боеприпаса и конструкции взрывателя.

—Тогда зачем они ведут переговоры с американцами? — спросил Берия.

Он сидел за столом и чайной ложкой давил дольку лимона в стакане с крепким до непрозрачности чаем. От постоянного недосыпания кожа на лице Берии была пепельного цвета. Взгляд был устремлен куда-то сквозь, пенсне на переносице отсутствовало.

—Как говорят наши ученые, от установки до полноценной бомбы путь не менее года. Они не успевают. Также, вероятно, имеется проблема с транспортировкой. Проектируемый вес такой бомбы — около пяти тонн. Конструкция немецких машин допускает подвеску до тысячи восьмисот килограммов. Максимальная бомбовая нагрузка «хейнкелей», скажем 111Н-4, Н-5 и Н-бона, составляет две с половиной, ну, три тонны. Не поднимут.

—А Фау?

—Фау тем более не поднимет. Даже Фау-3 не поднимет. Для этого снаряду самому надо стать бомбой. Не исключено, что инженеры фон Брауна могли бы что-то сделать. Но когда? Времени у них нет.

—То есть Гиммлер все-таки решил сдать атомные разработки нашим союзникам.

—Судя по всему, так и есть. В обмен на гарантии личной неприкосновенности и сохранение костяка СС.

—Это ваш Баварец принес?

—Не только.

—И все-таки в эпицентре переговоров между немцами и Даллесом находится Баварец. Вы ведь с этим ко мне пожаловали? Пусть Ванин ответит.

—Так точно, товарищ нарком, — поднялся Ванин. — Баварцу удалось приблизиться к переговорному процессу по сдаче атомных секретов американцам. Вы говорили, что нам во что бы то ни стало необходимо сохранить и упрочить его положение, чтобы Даллес поверил Баварцу, включив его в близкий круг. Ситуация осложняется тем обстоятельством, что Баварец привлек к себе внимание других разведслужб, действующих в Швейцарии, — именно в контексте переговоров, которые привлекают внимание абсолютно всех.

—Ты повторяешь то, что мне известно, бригадир. — Берия шумно отхлебнул из стакана горячий чай и разломил в кулаке пресную сушку.

—Как раз на этом мы хотим сыграть. Сейчас в Баварце сомневаются все, включая Даллеса. Он непонятен. Но именно это набивает ему цену. К тому же он нужен в качестве посредника. Однако так не может продолжаться долго. Как только подозрения перевесят целесообразность либо посредническая функция будет исчерпана, Баварца ликвидируют. Не говоря о том, что он и так под угрозой, поскольку никто не видит его защиты.

—Не надо пугать меня ликвидацией Баварца. Он на войне. А на войне убивают. Его положение ничуть не лучше положения солдата, который идет в атаку. Говорите по существу.

—По существу, — повторил Ванин, нахмурившись. — Да, по существу… Дело в том, товарищ народный комиссар, что один из участников со стороны Шелленберга, Анри Бум, судя по всему, был устранен гестапо. Накануне он обратился за защитой к Баварцу и в качестве жеста доверия предложил ему примкнуть к своим контактам с людьми Ватикана, с которыми он параллельно сотрудничает. Накануне нам удалось перехватить послание из Рима в нунциатуру Берна. Из него следует, что Ватикан, не имеющий доступа к переговорам Даллеса по атомному оружию, но догадывающийся о миссии Баварца, желает установить с ним прямой контакт. Так вот, мы предлагаем разрешить Баварцу воспользоваться связью Бума и самому выйти на Ватикан, чтобы заручиться его поддержкой в дальнейших отношениях с Даллесом.

Берия задумался. Он склонил голову, прикусил ноготь большого пальца; со стороны могло показаться, что он задремал. Потом он вздохнул и сказал:

—Иными словами, вы предлагаете ввести в круг сведущих еще и католиков.

—Ватикан плотно сотрудничает с УСС, — заметил Ванин, бросив взгляд на Меркулова, который сидел с сосредоточенным видом. — Как раз сейчас они решают, как использовать возможности католической церкви, чтобы вывезти высокопоставленных нацистов.

—Крысиные тропы.

—Так точно.

—Надеюсь, вы помните о распоряжении Верховного по мере сил не допускать к переговорам по атомному оружию кого-то еще?

Ванин кашлянул и ответил:

—Наши возможности ограничены, товарищ народный комиссар. Если мы ототрем католиков, они скомпрометируют Баварца с помощью гестапо, чтобы занять его место. И тогда доступ к информации будет утрачен…

Апостольская нунциатура Святого престола в Берне располагалась на отдаленной от центра города тихой, малолюдной Тхунштрассе в красивом барочном особняке, выступавшем своим пышным фасадом из обширного тенистого парка.

—Вас уже ждут. — Вышедший навстречу Хартману привратник, молодой прыщавый дьякон в черной сутане, провел его на второй этаж и молча распахнул перед ним массивную дверь, инкрустированную замысловатым узором из контрастных пород дерева.

Епископ Антонио Борелли сидел в гамбсовом кресле с бронзовыми головами фараонов, украшавшими подлокотники, и вяло помешивал угли в потухшем камине. На голове у него была амарантовая четырехугольная биретта, чуть сползшая на лоб. В зубах, вопреки церковным канонам, но по подобию папы Пия Х, который, как известно, не считал курение великим грехом, торчала дымящаяся сигара.

—А-а, господин Лофгрен! — воскликнул он, поднимаясь из кресла. — Очень рад вас видеть в добром здравии. Прошу, присаживайтесь напротив. Сейчас дьякон разожжет камин, и мы с вами побеседуем. Что будете? Кофе, чай? Лично я предпочитаю кофе. Его у нас варят особым способом, по-турецки. И кладут туда пару листиков мяты. Аромат, я вам доложу, слышен на улице. Проезжающие мимо водители на миг теряют ориентацию. Хорошо, что движение по Тхунштрассе слабое. У нас тут, знаете, глушь.

Немного ошеломленный столь неожиданной встречей, Хартман занял второе кресло. Пока дьякон умело раздувал угли, епископ Борелли взял со стола хьюмидор, перенес его на столик между кресел и открыл крышку:

—Надеюсь, курите? Не обессудьте, сигары очень простые, но именно их предпочитал Его Святейшество покойный Пий Десятый. Попробуйте. Потом будете вспоминать их вкус в кругу друзей и говорить: «А я знаю, чем дымил сам папа римский».

—Благодарю, Ваша Светлость. — Хартман повертел сигару в руках, понюхал и обрезал ножницами кончик. — Признаться, не ожидал обнаружить здесь такой соблазн.

—Это, конечно, грех, но маленький, — улыбнулся Борелли: чуть заметным жестом он приказал дьякону, который покончил с камином, уйти. — Главное, не увлекаться. Как-то раз Его Святейшество предложил сигару грешнику. Тот сказал, что не обладает таким пороком. На что папа заметил: «Если бы сигары были пороком, я не стал бы добавлять их к уже имеющимся».

— Знаете, я всегда считал, что хорошее чувство юмора только укрепляет веру, — сказал Хартман. — На первом причастии, мне было семь лет, от волнения я обмочился. Прямо перед священником — не помню, кто это был. На исповеди я умолчал про все свои грешки: как стащил у кухарки лепешку, как раздавил жука, как бегал на речку, не послушав воспитательницу. На мне были короткие штанишки, и капли падали прямо на пол. Священник положил мне в рот гостию и сказал без улыбки: «Это самые искренние слезы в нынешнем году». Видите, я всю жизнь помню его и смеюсь.

—Разве вы не протестант?

—Нет, я католик. Несмотря на то, что до двадцати пяти лет жил в Восточной Пруссии. Мой отец был испанцем. И хотя я почти не видел его — он умер, когда мне было пять лет, — мать посчитала нужным обратить меня в веру отца.

Дьякон внес кофейник с чашками на подносе, разлил кофе по чашкам и удалился.

—Выходит, — произнес епископ Борелли, размешивая сахар в кофе, — у нас с вами общий путь.

Хартман одарил его добродетельной улыбкой:

—Хотелось бы надеяться, что да.

Порыв ветра распахнул ставни. Борелли отставил чашку, поднялся и подошел к окну. Откинув развевающиеся занавески, он закрыл и запер ставни на щеколду.

—Я думал о вас, — сказал он. — Вы сложный человек, господин Лофгрен. И хотя Святое Писание апеллирует к простоте, даже к Святой простоте, нам с вами будет интересно, в этом я абсолютно уверен.

—В Евангелии от Матфея Христос говорит: «Я посылаю вас, как овец среди волков: будьте мудры, как змии, и просты, как голуби». Здесь нет противоречия, Ваша Светлость. Земле — земное, небесам — истинное, ибо там же сказано: «Если не обратитесь и не будете как дети, не войдёте в Царство Небесное». У нас еще есть время, не правда ли?

—Я же сказал, нам с вами будет интересно.

—Тогда у меня есть одно пожелание. — Хартман положил сигару на край пепельницы. — Важно, чтобы о наших взаимоотношениях — без каких-либо подробностей — было известно в определенных кругах. Вы поймёте в каких.

—Я уже понимаю, господин Хартман. — Борелли осознанно назвал его настоящим именем. — Будьте добры, подойдите сюда.

Когда Хартман подошел к нему, Борелли слегка отодвинул занавеску.

—Посмотрите на человека, который бегом пересекает двор. Это викарий Жорж-Луи. Благодаря ему о факте вашего пребывания в этих стенах уже сегодня будет известно там, где вам нужно.

—И вы терпите таких людей возле себя?

—А где же еще их терпеть. Так хотя бы точно знаешь, откуда дует. — Борелли вытянул руку: — Вернемся к камину. Нам предстоит долгий разговор…

Встреча Меркулова и Ванина с Берией завершилась жесткой фразой наркома:

—Вопрос слишком чувствительный, чтобы я прямо сейчас сказал: вы правы. Зацепится Баварец у Даллеса — будет один разговор. Вылетит — вслед полетят головы.

Словно подытожив его слова, снаружи послышалось шипение пара, выпущенного через воздуходувку подведенного к составу паровоза. Вагон дрогнул от соприкосновения буферных тарелок…

Когда Хартман ушел, Борелли какое-то время сидел, глубоко задумавшись. Потом он позвонил в колокольчик. Вошел дьякон.

—Позовите викария, — сказал Борелли.

Появился Жозеп. Замер на месте, сцепив руки, склонив голову. Епископ взял чашку с кофе, понюхал и выплеснул его в камин. Потом он подошел к Жозепу и, глядя ему в лицо, произнес:

—Вы слышали разговор, викарий. Прошу вас, держите господина Лофгрена в орбите вашего внимания. Опекайте его всеми средствами, которые вам доступны. Также прошу обо всем — обо всем, викарий, вплоть до мимики на его лице и случайной оговорки — сообщать мне незамедлительно в любое время дня и ночи. Как долго продлится сотрудничество с сеньором Лофгреном, зависит в том числе и от вас. Когда оно завершится, именно вам придется подметать пол.