Cтемнело. Куранты на церкви Святого Якоба пробили семь. Хартман поставил машину возле парка на Лютерштрассе, запер ее, поднял воротник пальто и, дымя сигаретой, зашагал к небольшому особняку в стиле ар-нуво на другой стороне улицы. Перегнувшись через низкую ажурную калитку, он отбросил крючок на запоре с внутренней стороны. Ему навстречу из темноты беспорядочно заросшего палисадника выступила коренастая фигура в шляпе и маленьких, узких очках на картофелине рябого носа.

—Шлихт, — фыркнул Хартман, запирая ворота. — Что вы тут делаете?

Отверстие безгубого рта округлилось в самодовольной ухмылке.

— А вы как думаете? — вопросом на вопрос ответил Шлихт.

Он держался на некотором расстоянии. После встречи с Гесслицем Шлихт стал запихивать руки в карманы, чтобы противник думал, будто там у него оружие.

—Ничего я не думаю. — Хартман тоже сунул руки в карманы пальто, чем несколько обеспокоил Шлихта, глубоко затянулся дымом, удерживая сигарету двумя пальцами в кожаной перчатке. — Ну?

—Может, я соскучился, — осклабил Шлихт круглое лицо. — Может, мне не хватает вашего общества.

—Не валяйте дурака, — устало поморщился Хартман. — Говорите, что вам надо или проваливайте.

Шлихт вызывающе подбоченился. Ему постоянно казалось, что Хартман водит его за нос. Тому способствовала выволочка, которую устроил ему Шольц, когда Шлихт приехал в Берлин отчитываться. Шольц долго рассматривал порозовевшего и округлившегося на швейцарском шоколаде подчиненного, потом спросил:

—Ну, как там раклет? Никуда не подевался? Помнится, его подавали с перцем, чесночком и маринованными огурчиками. И — кувшинчик козьего молока. Любите козье молоко?

—Как-то не очень, штурмбаннфюрер, — расплылся в добродушной улыбке Шлихт. — Уж больно дух у него нутряной, козой пахнет.

—А чем же ему пахнуть, как не козой? Молоко-то ведь козье.

—Тоже верно, — еще шире улыбнулся Шлихт.

—Значит, не любите изысканных блюд?

—Мне бы чего попроще, штурмбаннфюрер. Свининки там, ребрышек. Или вот есть у них такой гешнетцельтес — мясо с грибами, потушенное в белом вине. Очень, я вам доложу, замечательная еда. На наш айнтопф похоже. Не пробовали?

На последнем слове Шольц треснул ладонью по столу так, что на пол слетел дырокол. Шлихт подскочил на месте, побледнел и вытянулся. В ястребиных глазах Шольца заплясали огоньки ярости.

—А как насчет горохового супа из армейского сухпайка? — зловещим шепотом проговорил он. — Не пробовали? Попробуете. Я вас зачем в Цюрих отправил, гешнетцельтес трескать? Раклет ему не понравился! Вам что приказано было, любезный? Доставить сюда, на этот вот стол, неоспоримые подтверждения переговоров по сдаче нашей урановой программы врагу.

—Но Хартман, штурмбаннфюрер, от него ничего не добиться…

— Тогда, где ваши рапорты, черт побери? — вскипел Шольц. — Сведения, которые он вам дает, вполне убедительные. Но нам важен сам факт, фа-акт переговоров. Разницу чувствуете между содержанием переговоров и фактом их наличия? Для этого надо шевелить мозгами. Я начинаю сомневаться, имеются ли они у вас в наличии? Ваше пребывание в Швейцарии тем и обусловлено, чтобы, используя Хартмана, найти такие свидетельства на месте. Из Берлина я не могу вам сказать — какие, — добавил он, все больше раздражаясь. — Это вы мне из Цюриха должны сказать — какие! А вы что сюда присылаете? Расслабились там, черт вас возьми! Молоко козой воняет!

Хартман и правда не посвящал Шлихта в подробности переговоров с Даллесом, отделываясь общей информацией, по той причине, что не мог понять, к каким последствиям приведет вмешательство гестапо: либо речь шла о ведомственной грызне, и тогда взаимодействие с Мюллером могло оказаться полезным, поскольку вело к краху надежд американцев на германские атомные разработки, либо Мюллер сам желал влезть в переговоры, и в этом случае их эффективность сильно бы возросла, так как охраной атомных объектов занималось гестапо. Долго так продолжаться не могло, но Хартман тянул, благо Шлихт не отличался большой проницательностью.

—Я, собственно, ждал вас возле вашего дома, — проворчал Шлихт. — Но вы так и не появились.

—Для чего? — удивился Хартман. — У нас есть четкий регламент контактов.

Шлихт снял шляпу, прямой ладонью пригладил редкие, засаленные волосы и надел шляпу обратно.

—У меня возникли вопросы, — сказал он.

—Спрашивайте. Чего мнетесь?

—Послушайте, Хартман, мне ведь уже под семьдесят. Всё, чего я хочу, — покоя. И немного уважения. Хотя бы к моему воз- расту. Еще немного, и меня вытурят отсюда, отзовут и отправят воевать против русских. Вернее, не воевать, а лечь трупом им под ноги. А сюда приедет другой, помоложе и поумней меня. Для вас настанут трудные времена. Потому что господин Шольц недоволен результатами нашей с вами работы. — Он испустил тяжкий вздох. — Вы морочите мне голову, Хартман. А я вам верю. Считаете, что в Берлине сидят такие же простаки? Вас не отправят на русский фронт. Вы это хоть понимаете?

—Хотите, чтобы я вас пожалел? — холодно произнес Хартман.

—Рассчитывать на жалость в апреле сорок пятого? — горько усмехнулся Шлихт. — Вы меня уж совсем за идиота держите.

—Тогда к чему этот коммос? Тем более в сопровождении такого хора. — Он посмотрел в сторону кустарника, в сплетении ветвей которого угадывались две фигуры в черных плащах. — Выкладывайте прямо, что вас интересует.

Шлихт с натугой втянул в себя воздух и так же натужно выдохнул.

—Буду с вами откровенен: у меня неделя, чтобы предоставить доказательства переговоров с Даллесом.

—Какие именно доказательства?

—Ну, хотя бы — кем является второе лицо, помимо Бума?

—Вряд ли я смогу ответить на этот вопрос. Словесный портрет вам известен. А рассчитывать на то, что он мне представится, было бы глупо.

—Тогда надо подумать, какие доказательства могут быть еще.

—Вот и подумайте вместе со своими доберманами. А мне пора спать.

—Так уж и спать, — лукаво хмыкнул Шлихт и сдвинул шляпу на затылок. — С такой цыпочкой, как фрау Шенберг, у вас это вряд ли получится.

Хартман медленно приблизился, пустил ему дым в лицо и тихо сказал:

—Знаете, как называют район, в котором мы находимся? Храйс Хойб. Что на местном наречии означает район мертвых туш животных. Их хоронили тут когда-то. Еще одна пошлая реплика, и я могу возродить традицию.

Опасливо отодвинувшись на полшага, Шлихт позволил себе уточнить:

—Я не имел в виду ничего такого, что могло вас обидеть. Только мне удивительно, что вы водите знакомство с подружкой Даллеса. Да-да, с подружкой Даллеса. Мои ребята видели ее вместе с ним. Когда они прощались, фрау Шенберг чмокнула его в щеку.

Хартман загасил сигарету о ствол дерева, отбросил ее. Помолчав, спросил:

—Что еще вы имеете сообщить?

—Мои проблемы вам известны.

—Ладно, я подумаю, что можно сделать, чтобы ваше начальство в Берлине осталось довольно.

Из темного окна на втором этаже за ними внимательно наблюдала Клэр Шенберг, время от времени затягиваясь тонкой сигаретой на длинном мундштуке, которую брала с подоконника и, затянувшись, откладывала назад. Клэр стиснула ладонями локти, подняла острые плечи — в ней кипело обиженное возмущение. Днем она побывала у Даллеса, который был холоднее прежнего и резко оборвал ее на полуслове, когда она по- пыталась заикнуться о своих просроченных счетах. «Я оплачиваю лишь те услуги, которые меня устраивают, — с неприятной усмешкой бросил он. — Если мой дворник плохо почистит дорожку, от меня он не получит ни цента». Она задохнулась от негодования: конечно, информация по Хартману не тянула на сенсацию, так, набор малозначащих наблюдений, — но сравнить ее с дворником! От такого можно умом тронуться. Но настоящей пощечиной для нее стало то, что ее не пустили дальше прихожей, чего ранее не бывало. Даллес сошел к ней по парадной лестнице со стороны, где размещалась спальня, вальяжный, одетый в домашний халат, из-под которого выглядывал низ пижамных брюк. Еще издали она уловила аромат популярных у девушек духов «Femme Rochas», а когда он подошел ближе, заметила следы розовой помады возле уха. Финальной оплеухой по самолюбию Клэр стала вежливая, но твердая просьба дворецкого, высказанная на прощание, не приходить сюда без приглашения, оформленного в соответствии с утвержденной формой.

Даллес схитрил. Довольно полные, с его точки зрения, сведения о Хартмане он получил из других источников. Но и то, что Клэр, несмотря на все свое обаяние, так и не сумела составить о нем отчетливого представления, являлось, по сути, полноценной информацией, подтверждающей мнение, что Хартман — высокого уровня профессионал, умеющий не раскрывать свою личность ни при каких обстоятельствах. Но Даллес не сказал ей об этом, он вообще старался не поощрять свою агентуру сверх условий, предусмотренных первоначальной договоренностью.

Не дожидаясь звонка, Клэр распахнула входную дверь и бросилась к Хартману на грудь с неподдельно искренней радостью в набухших от слез глазах.