На третий день я снова пришла в рекан. Меня грела мысль о том, что вчера мы кое-что узнали, и я не особенно рассчитывала, что сегодняшний день принесет что-то интересное, но вдруг? Как и в предыдущие дни, я начала с того, что выпила внизу чаю со сладостями, передала через хозяйку благодарность на кухню и поднялась в комнату – к рукописям, которые требовали перепечатки. Вчера после работы я зашла в редакцию, где застала господина Иноуэ, и забрала новую стопку работ.
Я заправила в машинку свежий лист и начала перепечатку. Итак, руки работают – голова думает. Молодая женщина спрашивала почтальона, не господина ли Мурао это дом. В то, что это была настоящая юдзе, я не верила – скорее уж это была Наоко, переодетая в гэйко. Для чего? Чтобы смешаться с толпой настоящих? Но это странно: фестиваль проходит в соседнем районе города, в особом театре, а на улице в Накаге гэйко, наоборот, только привлекла бы внимание. И действительно привлекла: почтальон ее запомнил.
Так прошел весь день. Я работала, поглядывала в окно, думала о том, кем могла бы оказаться та женщина, – и иногда возвращалась мыслями к рукописи, которую принесли в редакцию. Надо будет завтра найти того офицера, который обещал узнать побольше. Вчера я спросила господина Иноуэ, не искал ли меня кто, но он сказал, что нет. Забыл ли про меня тот офицер? Или хочет увидеть меня лично и что-то рассказать?
Вечером я собрала вещи и попросила Тиеко принести мне в комнату немного риса с натто[32]. Кадзуро, который должен был помочь мне с пишущей машинкой, задерживался, а я уже проголодалась.
Когда Тиеко, держа поднос, заглянула в комнату и спросила, можно ли ей войти, я не сразу ответила: все мое внимание было приковано к дому господина Мурао.
– Госпожа Арисима?
– Да-да, Тиеко, заходите, – ответила я, не отрывая взгляда от окна.
Мурао был не один: он заходил в дом с девушкой в богато расшитом кимоно. Если бы только можно было посмотреть с другого угла, я бы увидела ее лицо, но увы! Писатель с девушкой скрылись в доме, и я заметила, как внутри загорелся свет.
Я быстро поела, почти не глядя в тарелку, потому что все мое внимание было сосредоточено на окне. Но больше ничего интересного не происходило: большую часть дома Мурао скрывал роскошный сад.
Через пару минут пришел Кадзуро. Не поздоровавшись, я сразу сказала:
– Слушай, Кадзуро, мне очень нужно, чтобы ты тут переночевал! Комната забронирована до раннего утра, думаю, этого хватит.
– Для чего хватит?
– Чтобы увидеть утром, что за девушка будет выходить из его дома! Нужно будет запомнить ее приметы, а еще лучше – проследить за ней и узнать, кто она!
Кадзуро рассмеялся:
– А! Теперь ясно, почему на тебе лица нет. Да я тебе и без того скажу, что это за девушка, – я как раз шел сюда, когда они с Мурао показались из-за угла.
Я удивилась:
– Ты ее знаешь?!
– И ты знаешь: это Танака Яэ из нашего книжного клуба.
Значит, Яэ.
Да, если бы мне сказали, что у кого-то из книжного клуба отношения с Мурао, я бы, не сомневаясь, сразу указала на Яэ. Красавица, модница, дочка состоятельного промышленника, умная ровно настолько, чтобы поддерживать беседу, но не более того – конечно, вокруг нее было много мужчин. В книжный клуб Яэ пришла, как мне думалось, именно из-за господина Мурао: хотя его романы были популярны скорее у домохозяек за тридцать, сам он благодаря внешности, известности и обходительности привлекал женщин и помоложе. И, по всей видимости, пользовался этим.
– Я бы на твоем месте поискал кого попроще, – сказал Кадзуро, верно поняв, о чем я думаю. Он снова сидел на переднем сиденье рядом с водителем такси и теперь говорил со мной, развернувшись вполоборота. – Во-первых, он в два раза старше. Во-вторых, он выбирает девушек… как бы тебе сказать? Не таких, как ты.
Кадзуро, конечно, имел в виду разницу нашего социального положения. Хотя я и происходила из старинной и уважаемой семьи, в глазах местных я все-таки была скорее гайкокудзином: глядя на меня, любой мог понять, что я как минимум хафу[33]. Впрочем, мне еще повезло, что остальная кровь во мне – «белая», а не какая-нибудь филиппинская. Старики застали моду на европейское и уважали мое знание немецкого и французского почти так же сильно, как знание японского, который они считали очень сложным. Не последнюю роль это сыграло и в том, что господин Иноуэ принял меня на работу. По молодости он, как и многие в его поколении, зачитывался западной литературой, и теперь иногда просил меня читать ему вслух на иностранных языках. Когда-то он пытался их изучать, но теперь уже почти ничего не помнил и не понимал – только слушал с удовольствием.
В общем, на лучшее я со своим происхождением и рассчитывать не могла. В частности, на то, что приличный мужчина вроде Мурао мог бы завязать со мной отношения.
– Если что, я не только про то, что ты работаешь на самой непрестижной работе, – уточнил Кадзуро. – Он и не с такими общается. Мы скоро приедем – я тебе кое-что расскажу.
Значит, он раскопал что-то важное и мог рассказать мне об этом еще в рекане, пока я собиралась, или на улице, пока мы ждали такси. Но он молчал.
– У кого еще непрестижная работа? – спросила я.
Кадзуро рассмеялся:
– Ну, мои занятия гораздо приятнее, чем разбирать рукописи сумасшедших и бездарей.
Как ни пререкайся с ним, он всегда или почти всегда оказывается прав.
Рукописи бездарей, значит. Но не его ли друг Хидэо прислал мне такую? Может, стоит все-таки рассказать ему? Если выяснится, что рукопись имеет отношение к делу, Кадзуро обидится, что я утаивала это – и обидится, надо признать, справедливо. Ах да, я же хотела сначала найти того офицера, который обещал узнать подробнее о девушке, принесшей рукопись, а потом уже решить, обсуждать ли ее с Кадзуро…
Девушка, которая принесла рукопись, – а не Яэ ли это, вдруг подумала я. Как бы раздобыть ее фотографию, чтобы показать офицеру, если он не сумел ничего узнать?
А если бы Яэ вообще оказалась автором рукописи? Да, все сходится: уровень сюжета и языка такой, что как раз Яэ, не имеющая опыта в литературе, могла бы написать ее. Зачем? Например, она увидела, что Мурао общается со мной, ей это не понравилось – и она решила меня напугать…
Когда я обдумывала это, мы как раз подъехали к дому. Кадзуро вытащил мою машинку, и я поспешила открыть перед ним дверь.
Нас встретила тетя.
– Ну что, закончился твой дозор? Здравствуй, Кадзуро.
– Да, завтра снова в редакцию, – ответила я.
– Здравствуйте, тетя Кеико. – Кадзуро поставил машинку, разулся и снова подхватил ее. – Сюда?
– Да, поставь сюда, пожалуйста. Ну что, что-то узнал?
– Узнал, – ответил Кадзуро, но больше ничего не сказал.
Тетя правильно истолковала его молчание.
– Я сейчас заварю вам чаю, – сказала она и ушла за ширму, а мы уселись на пороге.
– В общем, смотри. Я снял в нескольких заведениях всех девушек с того ракурса, о котором говорил почтальон. – Кадзуро достал из кармана пачку фотографий. – У меня в «Эрике» есть подружка, Кивако. Она помогла мне найти всех, кто мог бы ходить к клиентам в том районе. Я сказал, что делаю каталог для богатых клиентов, и они ко мне просто косяком потянулись – на всякий случай даже тридцатилетних нащелкал.
– А как ты им потом объяснишь, что никакого каталога не появилось? – спросила я, рассматривая фотографии. Они были довольно пристойные: девушки были полностью одеты и все как одна запечатлены вполоборота.
– Почему не появилось? Я заодно и в самом деле каталог собрал. У меня ведь иногда заказывают такое – и я могу показывать самых разных девушек.
Я удивилась:
– Кому-то могут быть интересны такие фото? Я имею в виду, они здесь все в одежде…
– Ты ведь не думаешь, что это все, что я наснимал? – Кадзуро приподнял брови. – Основная часть как раз та, которая интересует клиентов. Их я тебе не покажу, незачем, да и нет их у меня с собой. А эти я сегодня возил на почту – показать этому, как его… Горо. Ответственный малый, долго разглядывал каждую, но в конце концов сказал, что ее точно нет среди девушек на фото.
Я расстроилась:
– Жалко! А на словах он не может ее описать?
– Да не особо. Сказал только, что это какое-то своеобразное сочетание печальной и грубой красоты. Но это даже близко не приметы.
– Да, негусто.
– Но это не все. – Кадзуро помедлил, как будто сомневался, стоит ли рассказывать дальше. – Кивако еще поспрашивала у своих и выяснила, что некоторые девушки действительно бывали у Мурао.
– Ну, говори уже, – поторопила я, предчувствуя, что он скажет что-то неприятное.
– В общем, ему действительно нравятся девушки в традиционной одежде. От европейских платьев он отказывался, да и от самих иностранок тоже. Поэтому я бы тебе советовал вообще не думать о нем в этом смысле. Если ты ввязалась в это расследование только из-за него, то, возможно, стоит отказаться.
Я отвернулась, чтобы не показать своего разочарования. Конечно, я не «ввязалась» только из-за интереса к Мурао. В конце концов, он и не говорил, что мы будем близко общаться, но обещал помочь своими связями, а это мне очень нужно.
– А какие из этих девушек приходили к нему? – спросила я, снова изучая пачку фотографий.
– Не знаю. Да и если бы знал, не показал бы.
Я понимала, что думать об этом не следует, чтобы не расстраивать себя, но не думать было невозможно. В голове вертелась смутная мысль о том, что эти фотографии все равно можно как-то использовать… Например, показать тому офицеру. Он не сказал, как выглядела девушка, и даже не указал ее национальность, так что, может, это юдзе? К тому же я предполагала, что почтальон мог просто не узнать нужную девушку. А если на фото была она, и она же принесла мне рукопись…
– Дай мне эти фотографии на денек, пожалуйста, – попросила я.
– Зачем? – удивился Кадзуро.
Ох, я и забыла, что это все связано с рукописью, о которой я ему не говорила. Но врать я не хотела, поэтому просто сказала:
– Я тебе потом расскажу. Обязательно. Но не сейчас, прости.
– Вот это интересно, – сказал он, протягивая мне пачку фото. – Что за отдельное расследование?
Я убрала фотографии в сумку.
– Мне просто очень нужно сейчас, чтобы ты не думал об одной детали. Так нам будет полезнее.
– Ладно. Но ты мне все объяснишь!
Кадзуро, как я с облегчением отметила, не обиделся на меня.
В пятницу наконец я вернулась к работе в редакции после трех дней отсутствия.
– Доброе утро, господин Иноуэ. Скажите, никто меня не спрашивал вчера?
Начальник посмотрел на меня с недоумением.
– Да, приходил советский офицер.
– О… спасибо.
– Эмико, ты не хочешь объяснить, что происходит? И почему сюда то и дело приходят иностранные военные?
Я немного подумала и решила, что если расскажу все честно, это делу не повредит – только не буду связывать это с расследованием. Может, между этими случаями и правда нет ничего общего.
– Честно говоря, я сама не совсем понимаю, господин Иноуэ. Помните, в начале недели американский офицер принес рукопись на мое имя? Вечером того дня я сходила на ту фабрику, про которую вы мне сказали, но не нашла того человека. Один советский офицер сказал, что приходила девушка, предлагала передать рукопись. Он отказался, но, видимо, это сделал американец. И тот офицер обещал узнать, в чем дело. У меня нет идей, что это значит. Но сегодня после работы я постараюсь найти его – и, если получится, попрошу его не ходить сюда.
Начальник выслушал все это, внимательно глядя на меня. Кто знает, о чем он подумал? Что я как-то связана с иностранцами – неважно, американцами или русскими? Хорошо это для меня или плохо, учитывая, что оккупацию вот-вот снимут? Я вспомнила, что господин Мурао намекал на возможность потери работы, если уйдут американские оккупанты. Может, он был прав?
Или он просто хотел, чтобы я крепче зацепилась за его предложение помощи с карьерой?
– Ладно, – наконец сказал господин Иноуэ. – Я сказал этому офицеру, что ты закончишь не раньше семи, а потом, если захочешь, сама его найдешь на фабрике.
– Спасибо, господин Иноуэ.
Я села на рабочее место и беспокойно оглядела стол: нет ли здесь продолжения анонимной рукописи? Но стопки листов выглядели обычно – люди, которые приносили их в мое отсутствие, оставляли небольшие записки с именем, адресом и коротким сообщением, прикрепляя их к рукописям. Все, что было на столе, было подписано как положено.
А может, та рукопись вообще не связана с расследованием? Может, человек просто не разобрался, что мы публикуем не детективы и кайданы, а только исторические исследования, эссе и мемуары…
Весь день я поглядывала на дверь, опасаясь, что в редакцию снова зайдет какой-нибудь военный. Но никто не пришел – только дважды принесли новые рукописи на рассмотрение. Я работала особенно усердно, без перерыва, чтобы не вызвать недовольства господина Иноуэ, и только после его ухода начала собираться.
Собравшись, я почти бегом вышла из редакции и направилась к фабричным воротам. Около них не было никого – ни русских, ни американцев. Я не могла спросить, здесь ли тот человек, что обещал узнать про рукопись, потому что поняла, что даже не знаю его имени. Как глупо получилось. А знает ли он мое имя? Как он спросил у господина Иноуэ обо мне? «Здесь ли работает девушка из гайкокудзинов?» Интересный вопрос…
Вдруг я услышала над самым ухом:
– Эмилия?
Да, сказали именно «Эмилия», а не «Эмико» – и все звуки были произнесены так четко, как мог сделать только говорящий на русском языке.
Голос продолжал, медленно и четко:
– Извините, если испугал. Я узнал о вас. Вы понимаете русский язык. – Последнюю фразу он произнес утвердительно, без тени вопроса.
Я повернулась к говорящему. Передо мной стоял тот советский офицер. Он говорил так, чтобы я поняла его, даже если бы плохо знала или забыла русский язык: подбирал простые слова, делал фразы короче, отчетливо произносил звуки.
– Я не сделаю вам ничего плохого, Эмилия. Вы были расстроены и напуганы в тот раз. Мне было нетрудно помочь вам. Держите.
Офицер сунул мне в руки листок бумаги, широко улыбнулся и, не дожидаясь, пока я отвечу, зашагал к фабрике. Я растерялась и немного испугалась: мне ведь нужно было попросить его, чтобы он больше не приходил в редакцию, не нервировал господина Иноуэ. Оставалось надеяться на его сообразительность.
Я развернула записку. В ней ровными печатными буквами на русском языке было написано:
Кафе Медовое пиво
Официантка Аяко или Айко
Страх понемногу отпускал меня, и я начала осознавать, что, возможно, мои переживания были напрасны и никто не собирается мне навредить. Если этот русский действительно наводил справки обо мне, он, вероятно, узнал, что я приехала в Японию ребенком. Но я ведь не могу отвечать за решения, которые принимали мои родители? Или мне однажды придется это сделать?..
Я снова посмотрела на записку. «Медовое пиво» – незнакомое название. Хотя это не означает, что его не существует. Вспомнив Хидэо, я задумалась: он ведь работал в баре, а офицер мог ошибиться, назвав его кафе. Возможно, Хидэо написал все это, чтобы меня напугать, а официантка из его заведения принесла текст мне. Теперь нужно убедиться, что место работы Хидэо действительно имеет такое название.
Я подняла взгляд от записки. Хорошо, что теперь мне не придется показывать офицеру фотографии юдзе и просить найти среди них девушку, принесшую рукопись. Это, конечно, облегчило задачу. Я не успела поблагодарить офицера за помощь – ведь он не только выяснил, кто принес рукопись, но и нашел этого человека. Офицер тогда спросил «Möchten Sie, dass ich es herausfinde?» – это могло означать не только предложение узнать больше, но и найти девушку[34]. А я согласилась, сама того не понимая.
Прежде чем пойти на трамвайную остановку, я вернулась в редакцию, чтобы выпить воды и посидеть немного. Только когда офицер скрылся за воротами фабрики, я поняла, как на самом деле испугалась.
Свой трамвай я пропустила, и мне пришлось идти на железнодорожную станцию.
Наконец наступила суббота, короткий рабочий день. Господин Иноуэ, вопреки своему обыкновению, не задержался и ушел немного раньше, отказываясь от обеда. Как только рабочее время закончилось, я начала собираться. Остаток дня я планировала посвятить разгадке тайны названия кафе.
Я направилась в библиотеку, надеясь найти нужные слова в словаре и отыскать кафе в телефонной книге. Однако библиотека оказалась закрыта. Когда я училась в университете, я успевала прийти до закрытия или между занятиями, но после окончания учебы забыла, что библиотека не работает допоздна.
Не желая ждать до завтра, я отправилась в небольшой книжный магазин, который несколько лет назад открылся недалеко от главных ворот университета. Магазин держала семейная пара, и я всегда немного завидовала им: как хорошо, когда у мужа и жены есть общее дело! Магазин выглядел уютно и по-домашнему, с деревянными стеллажами, уставленными книгами, и мягким освещением.
– Мне нужен японско-английский словарь, карта Киото и телефонный справочник, – сказала я и, набравшись смелости, добавила: – А еще русско-английский или русско-японский словарь.
Женщина за прилавком улыбнулась.
– Какой странный набор! – заметила она. – Мацуо, сходи за словарями, а я принесу остальное.
Ее супруг отложил журнал и молча отправился за нужными книгами. Когда все было готово, женщина оглядела прилавок и спросила:
– Вам нужно перевести какое-то название? Вы так хорошо говорите по-японски!
– В детстве научилась от отца – его собственный отец был японцем. В восемь лет я переехала сюда из-за войны в Европе и живу здесь с тетей.
– А отец?
Я покачала головой:
– Давно погиб вместе с матерью. Его отец, мой дед, – в русско-японскую войну, где-то на Ляохэ. Дядя – в сорок пятом на Окинаве. Никого больше нет. Сколько с меня?
Женщина, видимо, прониклась сочувствием:
– Знаете, может быть, вместе поищем нужное? Не стоит покупать все это ради одного названия! Что вы ищете?
– Кафе, которое называется «Медовое пиво».
– Странно звучит! – Хозяйка взяла телефонный справочник. – Это на японском?
– Честно говоря, не знаю. Мне кажется, название несколько раз переводили с одного языка на другой, – уклончиво ответила я, не желая упоминать о своих беседах с американскими и советскими военными.
Поизучав словарь, я выписала несколько слов: honey, honeyed и honied, candied, beer, ale, malt, suds[35]. Сладкое пиво? Сахарное пиво? Сладкая пена? Ничего даже близко не было похоже на названия кафе, которые я знала. Еще я встретила русское слово «медовуха» и перевела его как mead, а японско-английский словарь подсказал, что это будет звучать как mido. Но названий, похожих на это, не было.
Через полчаса поисков мы сдались. Я поблагодарила владельцев магазина за их бескорыстную помощь и отправилась домой. Вся эта история казалась странной. Возможно, название было вымышленным. Но кто его придумал – та девушка или кто-то из офицеров?
Когда я приблизилась к дому, я услышала шум голосов, что было необычно. Тетя в последние годы редко приглашала гостей и всегда предупреждала меня об этом заранее. Разуваясь в гэнкан, я прислушалась: доносились голоса тети, ее подруги – госпожи Итоо Фусаэ, матери Кадзуро – госпожи Ханако… И был еще чей-то голос, который я не узнавала.
– Здравствуйте, – сказала я, заходя в гостиную и быстро осматривая присутствующих. Действительно, одна гостья, красивая женщина лет тридцати пяти, была мне незнакома.
– Эмико, ты не помнишь госпожу Сайто?
– К сожалению, нет. Наверное, нам нужно снова познакомиться? Рада знакомству, госпожа Сайто, – ответила я, кланяясь.
Женщина поклонилась в ответ и сказала:
– Сайто Рэйко. Рада снова тебя видеть, Эмико. Мы не виделись четырнадцать лет.
Четырнадцать лет назад мне было восемь – когда дядя Изаму приехал за мной в Харбин не один, а с невестой.
Как я могла так хорошо помнить запах железной дороги, звон бакенов в море и огни Редзюна, но забыть красивую Рэйко?
– Я вспомнила вас! Вы были первой японской девушкой, которую я увидела. На вас было великолепное белое кимоно с журавлями, и оно меня просто поразило.
– А ты была первой европейской девочкой, которую я увидела. Я тогда тоже удивилась: разве бывают такие белокурые волосы, как на картинках? – засмеялась Рэйко. – Но я вижу, теперь ты красишь волосы в черный цвет, как у всех нас… Что ты? Что с тобой? Не плачь, Эмико. Да, если бы не война, мы бы стали семьей. Но не стоит позволять войне причинять тебе боль до конца жизни. Она прошла, а мы остались.
Я вытерла глаза и села рядом с Рэйко, время от времени поглядывая на нее. Спрашивать о том, вышла ли она замуж после того, как дядя погиб на Окинаве, я не решалась. Наверняка вышла – ведь она была такой красивой и оставалась красивой до сих пор.
Тетя не плакала, хотя речь шла о ее сыне. Она деловито расставила приборы для чаепития, подогрела воду, раздвинула ширмы, чтобы впустить больше света, и обратилась ко мне:
– Кстати, мы случайно встретились сегодня с госпожой Сайто. И она может знать то, что тебя интересует.
– Ты имеешь в виду?.. – Я не сразу поняла, о чем она говорит, потому что думала о последней поездке с отцом. Дядя Изаму и я успели пожить в этом доме несколько недель до того, как он ушел на войну, и мы очень подружились.
Рэйко сказала:
– Ты спрашивала у тети Кеико про семью Одзава. Я, кажется, знаю, о ком ты говоришь.
– О? Пожалуйста, расскажите, что вы помните!
– Они жили на одной улице с нами. Ничем не примечательные люди: относительный достаток, тихая жизнь. Все изменилось в шестом году, когда при взятии Мукдена[36] погиб глава семьи Одзава: после этого его жена и дочь начали бедствовать. Через четыре года Наоко родила ребенка. Ей тогда было… сейчас… она младше меня на два или три года… в общем, около семнадцати лет.
Я быстро посчитала: все сходилось. По словам Мурао, преступление произошло в девятом году, а в десятом родился ребенок. Значит, после этого, и, значит, этот ребенок – его…
– Такая молодая! – сказала я. Господин Мурао ничего не говорил мне о возрасте девушки, и я почему-то решила, что она была его ровесницей. – Почему же она оставила ребенка?
Рэйко посмотрела на тетю Кеико, не зная, можно ли обсуждать такие вещи со мной. Тетя пришла ей на помощь:
– Тогда ведь нельзя было. Нужно было рожать больше детей, потому что правительство планировало много войн. Потом мы проиграли, и много рожать стало, наоборот, нельзя. Официально избавляться от детей разрешили после дела Исикавы[37]. Но на самом деле, говорят, американцы были согласны и дальше помогать нам только при условии, что население больше не будет расти.
Я перевела взгляд с тети на госпожу Накадзиму, потом на госпожу Фусаэ. У всех у них были дети, у последней – даже трое. Все они, включая Кадзуро и дядю Изаму, могли не родиться, если бы правительство не решало за людей, нужны ли им дети. И если бы правительства нескольких стран не решили, что им нужен кусок чужой земли, возможно, вся наша с тетей Кеико семья все еще была бы жива…
Не найдя, что сказать на это, я просто кивнула, чтобы Рэйко продолжала.
– После этого Наоко устроилась работать в сэнто[38], куда мы ходили с мамой и сестрами, – сказала она. – Вот тогда, кажется, я узнала ее имя и то, что у нее есть ребенок. Через несколько лет она начала приводить девочку на работу – ее больше не с кем было оставлять дома, так как мать Наоко умерла.
– И хорошенькая же была девочка, – вставила госпожа Накадзима. – Пока не случилось то несчастье.
– Вы тоже помните Наоко?
– Да, вот Рэйко начала рассказывать, я и вспомнила.
– А что случилось с девочкой?
– Она получила страшный ожог, – ответила Рэйко. – То ли бойлер на нее упал, то ли она опрокинула на себя таз с кипятком. Я в тот день не ходила в сэнто, но мне рассказывали.
Госпожа Накадзима закивала:
– И мне рассказывали. Страшное несчастье. После этого Наоко, конечно, уволилась и уехала куда-то. Бедная девушка!
Значит, у господина Мурао была дочь. В том, что ребенок его, я почти не сомневалась: вряд ли сразу же после того происшествия Наоко завела отношения.
Госпожа Итоо, пожилая женщина, даже старше тети, до сих пор молчала. Но тут она вынула трубку изо рта и сказала мне:
– Что-то я вспомнила такое про эту Наоко… как будто она раньше встречалась с твоим другом?
Женщины замолчали, не понимая, о чем речь. Госпожа Накадзима, которая подумала о Кадзуро, напомнила, что ее сыну в те годы было около десяти лет.
– Нет-нет, – сказала госпожа Итоо. – Я говорю про этого писателя, с которым встречается девочка. – И она на всякий случай коротко указала на меня кончиком трубки, как будто речь могла идти еще о ком-то в этой комнате.
– Ну, она не встречается, – вступилась тетя. – Ведь я говорила тебе, что он просто проводил ее однажды. Господин Мурао, хотя и важный и занятой человек, много общается с молодыми людьми – и с Кадзуро, кстати, тоже.
Сидя с горящим от стыда лицом, я молчала. Женщины, что сидели в нашем доме, были добрыми, но легкомысленными, от скуки готовыми изобрести какие-нибудь слухи. Если бы они дошли до господина Мурао, он мог бы подумать, что это я их распускаю. Все это было крайне неприятно. И то, что госпожа Итоо вспомнила о Мурао в связи с Наоко, было неприятно вдвойне.
Я постаралась перевести разговор в другое русло:
– Да, мы с Кадзуро недавно имели личную беседу с господином Мурао, встречались в Накаге. Кадзуро нужно было срочно отлучиться после этого, и он попросил господина Мурао проводить меня – просто потому, что трамваи уже не ходили.
– А что вы обсуждали? – спросила госпожа Итоо.
Вот ведь неугомонная женщина!
– Одно… личное дело господина Мурао. Простите меня, но будет неправильно, если я начну сейчас рассказывать о нем, – ведь это был приватный разговор.
Тут меня спасла госпожа Накадзима.
– Кадзуро говорил, он обещал вас обоих куда-то пристроить по своим знакомствам. Тебя-то я еще понимаю, ты умница, старательная девочка, и японский язык знаешь лучше его. Но Кадзуро? По учебе он сочинял совершенно безобразные стихи и рассказы, как я припоминаю, – ваш учитель показывал мне его рукописи.
– Нет-нет, господин Мурао обещал помочь ему с карьерой фотографа. Хорошие снимки очень ценятся в журналах, – сказала я осторожно, стараясь не заострять внимания на работе Кадзуро. Я сомневалась, что его семья знает о его съемках юдзе, и не хотела быть человеком, который расскажет об этом. Ведь он снимал не только девушек – основной его работой все-таки были съемки на производствах.
Госпожа Итоо, кивая, сказала, что мы, молодежь, правильно делаем, налаживая деловые связи среди старших, – и наконец занялась своей потухшей трубкой.
– Скажите, а Кадзуро дома? – спросила я.
– Да, – ответила госпожа Накадзима. – А ты не посидишь с нами еще?
– Извините, мне очень нужно с ним поговорить.
Я вышла в сад и заглянула за забор.
– Кадзуро! Кадзуро!
Из окна выглянул Накадзима-старший.
– Здравствуйте! Кадзуро ведь дома?
– Здравствуй, Эмико. Можно и так сказать: он допоздна читал и сегодня весь день спит. Я его сейчас разбужу.
– Спасибо, господин Накадзима!
Кадзуро, еще не до конца проснувшись, выглянул во двор в домашней одежде.
– Если у тебя нет чего-то действительно важного, я буду очень зол.
– Это важно: у Наоко была дочь, которую она родила после тех событий. Но это не помогает нам: девочка обварилась кипятком в бане, где работала Наоко.
– Подожди-ка. – Кадзуро скрылся в доме и вернулся через минуту, умытый и переодетый. – Теперь расскажи все по порядку. Наоко родила дочь от Мурао, но вскоре девочка умерла. Так?
– Что?
– Она умерла после того случая или нет?
Я задумалась:
– Хорошо, что ты спросил. Из разговора с Рэйко и твоей мамой я поняла, что так и есть, но они этого не говорили прямо.
– Рэйко?
– Она была невестой дяди Изаму. Сегодня тетя встретила ее. Я и забыла о ней…
Мы зашли в дом, где женщины уже обсуждали, какими сэнто были до войны. Кадзуро поздоровался и спросил у матери:
– Та девочка, о которой ты говорила Эмико, умерла?
– Да, – ответила она.
Но Рэйко возразила:
– Нет-нет, девочка выжила! Говорили, у нее остался страшный шрам на лице.
– Я слышала, что она умерла, – неуверенно сказала госпожа Накадзима. – Наоко после того видели в городе пару раз, а дочку – нет. Но я могу ошибаться.
Рэйко задумалась:
– И я могу ошибаться, госпожа Накадзима. Но мне кажется, кто-то видел девочку живой и говорил про отметины на ее лице. Может быть, это просто слухи, – заключила она и спросила нас: – А что, это очень важно?
– Может быть, – сказал Кадзуро и сказал мне: – Пойдем кое-что нарисуем.