Андре Гундер Франк[29], анализируя природу отношений «метрополия – сателлит» в истории Латинской Америки как цепь последовательных подчинений, отметил в одной из своих работ, что регионы, которые сегодня наиболее поражены бедностью и отсталостью, в прошлом имели самые тесные связи с метрополией и переживали периоды расцвета. Эти земли были крупнейшими производителями товаров для экспорта в Европу или, позднее, в США и основными источниками капитала [38]. Метрополия оставляла эти регионы, как только по той или иной причине бизнес там приходил в упадок.

Потоси – ярчайший пример такого падения. Позже расцвет пережили серебряные шахты Гуанахуато и Сакатекас в Мексике. В XVI и XVII веках богатая серебром гора Потоси была центром колониальной жизни в Америке: вокруг нее так или иначе вращались экономика Чили, поставлявшая пшеницу, сушеное мясо, шкуры и вина; животноводство и ремесла Кордовы и Тукумана, которые обеспечивали вьючных животных и ткани; ртутные шахты Уанкавелики и регион Арика, откуда серебро отправлялось в Лиму, главный административный центр того времени. XVIII век ознаменовал начало конца для экономики, основанной на добыче серебра в Потоси. Однако во времена независимости численность населения территории, которая сегодня соответствует Боливии, все еще превосходила население нынешней Аргентины. Полтора века спустя население Боливии почти в шесть раз меньше населения Аргентины[30].

Общество Потоси, пораженное болезнью роскоши и расточительства, оставило Боливии лишь смутные воспоминания о своих былых великолепиях, руины церквей и дворцов, а также восемь миллионов трупов индейцев. Любой из алмазов, инкрустированных в герб богатого рыцаря, стоил больше, чем индейцу удалось бы заработать за всю жизнь работы митайо, рудокопа, но рыцарь сбежал с алмазами. Боливия, сегодня одна из беднейших стран мира, могла бы похвастаться, не будь это так трагично, тем, что способствовала накоплению богатства самых развитых стран. В наши дни Потоси – это бедный город в бедной Боливии: «Город, который дал миру больше всего и имеет меньше всего», как сказала мне одна старая дама из Потоси, закутанная в бесконечный шарф из шерсти альпаки, когда мы разговаривали в андалузском дворе ее двухсотлетнего дома. Этот город, обреченный на ностальгию, измученный бедностью и холодом, остается незаживающей раной колониальной системы в Америке – это обвинительный акт. Мир должен начать с того, чтобы попросить у него прощения.

Люди живут на обломках истории. В 1640 году отец Алон- со Альваро-Барба напечатал в Мадриде, в королевской типографии, свой замечательный трактат об искусстве обработки металлов. Олово, писал Барба, «это яд» [39]. Он упомянул горы, где «много олова, но знают об этом немногие, и, поскольку в нем не находят серебра, которое все ищут, его выбрасывают». Теперь в Потоси добывают то самое олово, которое испанцы выбрасывали как мусор. Продают даже стены старых домов – в них обнаружено качественное олово. Из 5000 шахт, которые испанцы пробили в богатой горе, веками вытекало богатство. Гора изменила цвет по мере того, как динамит опустошал ее недра и понижал уровень вершины. Груды камней, накопившиеся вокруг бесчисленных отверстий, переливаются всеми цветами: розовыми, лиловыми, пурпурными, охристыми, серыми, золотыми, коричневыми. Пестрое одеяло. Рабочие разбивают породу, а местные паллири, искусно умеющие взвешивать и сортировать камни, будто птички, клюют остатки минералов. Они ищут олово.

В старых шахтах, которые еще не затоплены, порой бродят рудокопы, сжимая в одной руке карбидную лампу и сгибаясь в три погибели, чтобы добыть все что только возможно. Серебра больше нет. Ни малейшего блеска – испанцы вычищали жилы до последней крупицы, словно метелками. Пайякос, забойщики, кирками и лопатами копают маленькие тоннели, чтобы извлечь олово из остатков жил. «Гора все еще богата, – говорил мне безработный, разгребая землю руками и без капли без удивления. – Господь, верно, так устроил: минерал растет точно так же, как и растение». Перед богатой горой Потоси возвышается свидетель опустошения – гора, называемая Уакаджчи, что на кечуа означает «Гора, которая плакала». На ее склонах бьют многочисленные источники чистой воды, «глаза воды», которые утоляют жажду рудокопов.

В периоды расцвета, примерно в середине XVII века, город привлекал множество художников и ремесленников – испанцев, креолов или индейских ваятелей, которые оставили свой след в колониальном искусстве Америки. Мельчор Перес де Ольгин[31], «американский Эль Греко», создал обширное религиозное наследие, которое одновременно раскрывает талант художника и языческий дух этих земель. Местные художники иногда впадали в ересь – например, писали картины, где изображали Деву Марию, кормящую одной грудью Иисуса, а другой – мужа. Золотых дел мастера, гравировщики по серебру, мастера по чеканке и краснодеревщики, работавшие с металлом, ценными породами дерева, гипсом и благородной слоновой костью, украшали многочисленные церкви и монастыри Потоси резьбой и алтарями с изысканным узором, сверкающими серебром, а также наполненные бесценными кафедрами и алтарными образами высочайшего качества. Барочные фасады храмов, вырезанные из камня, выдержали испытание веками, но этого нельзя сказать о картинах, во многих случаях сильно поврежденных влажностью, или о фигурах и легких предметах. Туристы и священники опустошили церкви, забрав все, что только можно было унести: от чаш и колоколов до статуй святого Франциска и Христа, вырезанных из бука или ясеня.

Эти разграбленные церкви, большинство из которых уже закрыты, разрушаются под натиском времени. Это печально, потому что даже в разграбленном виде они остаются великолепными сокровищами колониального искусства, которое объединяет и воспламеняет все стили, поражая своим гением и ересью. «Ступенчатый знак» древнего города Тиауанако вместо креста, а также крест рядом со священными солнцем и луной; девы и святые с натуральными волосами; виноградные лозы и колосья, обвивающие колонны до самых капителей, вместе с кантутой, императорским цветком инков; русалки, Вакх и праздник жизни, чередующиеся с романским аскетизмом; смуглые лица некоторых божеств и кариатиды с чертами коренных народов. Некоторые церкви, оставшиеся без прихожан, приспособили под другие нужды. Церковь Святого Амвросия превратили в кинотеатр «Омисте». В феврале 1970 года на барочных барельефах фасада анонсировалась предстоящая премьера американской кинокомедии «Этот безумный, безумный, безумный мир» (1963). Храм ордена иезуитов также стал кинотеатром, затем складом товаров компании Grace, а в итоге – продовольственным складом для благотворительности. Но несколько церквей все еще кое-как продолжают действовать: вот уже по меньшей мере полтора века жители Потоси ставят свечи вместо того, чтобы делать денежные пожертвования. Например, церковь Святого Франциска. Говорят, что крест этой церкви ежегодно увеличивается на несколько сантиметров, а также растет борода у распятого Христа (Señor de la Vera Cruz) – величественная фигура из серебра и шелка, которая появилась в Потоси четыре века назад, привезенная неизвестно кем и неизвестно откуда. Священники не отрицают, что время от времени бреют его, и уверенно приписывают ему всевозможные чудеса: прекращение засух, избавление от эпидемий, защиту города во время осад.

Однако даже эта скульптура не смогла остановить упадок Потоси. Истощение запасов серебра сочли божественным наказанием за жестокость и грехи хозяев рудников. Позади остались пышные богослужения, как и банкеты, бои быков, танцы и фейерверки, роскошное религиозное поклонение оказалось, в конце концов, побочным продуктом рабского труда индейцев. В эпоху расцвета владельцы рудников делали невероятно щедрые пожертвования церквям и монастырям, устраивали пышные траурные церемонии. Ключом из чистого серебра можно было отомкнуть даже врата рая. Торговец Альваро Бехарано в своем завещании, составленном в 1559 году, распорядился, чтобы его тело сопровождали в последний путь «все священники и служители церквей Потоси». Шарлатанство и колдовство переплетались с официальной религией в буйстве страха и веры колониального общества. Соборование с колокольчиком и балдахином могло, как и причастие, исцелить умирающего, хотя гораздо более действенным считалось завещание на строительство храма или серебряного алтаря. Лихорадку лечили с помощью Евангелия: молитвы в одних монастырях охлаждали тело, в других – согревали. «“Символ веры” была прохладной, как тамаринд или сладкая сода, а “Богородица” – теплой, как цветы апельсина или метелка кукурузного початка» [40].

На улице Чукисака можно полюбоваться изъеденным временем фасадом дворца графов Карма и Кайяра, но теперь в этом здании находится кабинет хирурга-стоматолога. Школу на улице Ланса теперь украшает герб маэстро-де-кампо дона Антонио Лопеса де Кироги. Герб маркиза Отави с львами на задних лапах виден на портике Национального банка. «Где же они теперь живут? Должно быть, уехали далеко…» – рассказывает мне пожилая женщина из Потоси, привязанная к своему городу. Она говорит, что сначала уехали богатые, а потом и бедняки: сейчас в Потоси проживает в три раза меньше людей, чем четыре века назад. Я смотрю на гору с крыши дома на улице Уюни, очень узкой и оживленной колониальной улочке, где дома с большими деревянными балконами расположены так близко друг от друга, что соседи могут целоваться или спорить, не спускаясь на улицу. Здесь, как и во всем городе, сохранились старинные фонари с тусклым светом, под которыми, по словам Хайме Молинса, «разрешались любовные ссоры, скользили, подобно призракам, кавалеры в масках, знатные дамы и азартные игроки». Теперь в городе электрическое освещение, но это не очень заметно. На темных площадях, при свете старинных фонарей, по вечерам работают томболы, лотереи: я видел, как разыгрывали кусок торта.

Вместе с Потоси пал и Сукре. Этот город в долине с суровым климатом, который ранее назывался Чаркас, Ла-Плата и Чукисака, пользовался значительной частью богатств, вытекавших из жил богатой горы Потоси. Гонсало Писарро, брат Франсиско, обосновался здесь со своим двором, пышным, как у короля, которым он хотел стать, но не смог. Церкви и особняки, парки и загородные усадьбы появлялись здесь столь же быстро, как и юристы, мистики и риторические поэты, которые из века в век придавали городу его уникальный облик. «Тишина – вот что такое Сукре. Просто тишина. Но раньше…» Раньше это была культурная столица двух вице-королевств, резиденция главного архиепископства Америки и самого могущественного суда колонии, самый роскошный и культурный город Южной Америки. Донья Сесилия Контрерас де Торрес и донья Мария де лас Мерседес Торральба де Грамахо, дамы из Убины и Колькечаки, давали пиры, достойные Камачо[32]: они соревновались в своих невероятных доходах, полученных от шахт Потоси. А когда эти роскошные праздники завершались, хозяева и гости выбрасывали с балконов серебряную посуду и даже золотые предметы обихода, чтобы их могли подобрать счастливые прохожие.

В Сукре до сих пор стоят Эйфелева башня и Триумфальная арка и поговаривают, что, продав драгоценности ее Святой Девы, можно погасить гигантский внешний долг Боливии. Но знаменитые колокола церквей, которые в 1809 году звонили в честь освобождения Америки, сегодня звучат как похоронный звон. Хриплый колокол церкви Сан-Франсиско, который некогда возвещал о восстаниях и бунтах, теперь звонит по мертвой неподвижности Сукре. Уже не так уж и важно, что Сукре все еще остается официальной столицей Боливии и что там находится Верховный суд. По улицам бродят бесчисленные адвокаты – худые, с желтой кожей, живые свидетельства упадка: доктора в старомодных очках с черной лентой. Из пустующих дворцов знатные патриархи Сукре посылают слуг продавать пирожки-эмпанадас на железнодорожные станции под окна вагонов. Говорят, что некоторым повезло так купить даже дворянский титул.

В Потоси и Сукре остались лишь призраки умершего богатства. Уанчака – еще один свидетель боливийской трагедии. В прошлом веке англо-чилийские предприниматели исчерпали здесь серебряные жилы высокой пробы шириной более двух метров. Теперь от них остались лишь дымящиеся руины. Уанчаку до сих пор можно найти на картах (как будто это все еще действующий центр добычи руды) с изображением перекрещенных кирки и лопаты.

А разве больше повезло мексиканским рудникам Гуанахуато и Сакатекаса? Согласно данным, предоставленным Александром фон Гумбольдтом, подсчитано, что за период с 1760 по 1809 год, всего за полвека, из Мексики через экспорт серебра и золота было выведено около пяти миллиардов современных долларов [41]. В то время в Америке не было более важных рудников. Великий немецкий ученый сравнил рудник Ла-Валенсиана в Гуанахуато с рудником Химмельс-Фюрст в Саксонии, который был самым богатым в Европе: на рубеже веков рудник Ла-Валенсиана производил в 36 раз больше серебра и приносил своим акционерам в 33 раза больше прибыли. В 1732 году граф Сантьяго де ла Лагуна с восторгом описывал горнодобывающий район Сакатекас и «драгоценные сокровища, скрытые в его глубоких недрах», в холмах, «все они украшены более 4000 шахт, чтобы лучше служить плодами своих недр двум Величествам» – Богу и Королю, – и «чтобы все могли утолить жажду и поделиться великим, богатым, утонченным, культурным и благородным», потому что это был «родник мудрости, порядка, оружия и благородства» [42]. Позднее священник Мармолехо описывал город Гуанахуато, пересеченный мостами, с садами, напоминающими вавилонские сады Семирамиды, с ослепительными храмами, театром, ареной для боя быков, петушиными боями, башнями и куполами, возвышающимися на фоне зеленых склонов гор. Но это была «страна неравенства», о которой Гумбольдт писал: «Пожалуй, нигде нет более ужасающего неравенства… архитектура общественных и частных зданий, изысканность женских нарядов, атмосфера общества – все это свидетельствует об исключительной утонченности, которая резко контрастирует с наготой, невежеством и грубостью простонародья». На склонах горных хребтов шахты буквально заглатывали людей и мулов. Индейцы, «жившие только ради того, чтобы дотянуть до вечера», страдали от бесконечного голода и умирали от эпидемий… Только за один год, в 1784-м, волна болезней, вызванных нехваткой еды из-за разрушительных заморозков, унесла в Гуанахуато более 8000 жизней.

Капитал не накапливался, а растрачивался. В ходу была старая поговорка: «Отец – купец, сын – дворянин, внук – нищий». В обращении к правительству в 1843 году Лукас Аламан[33] высказал мрачное предостережение, настаивая на необходимости защищать национальную промышленность с помощью системы запретов и высоких пошлин против иностранной конкуренции. «Необходимо обратиться к развитию промышленности как единственному источнику всеобщего процветания, – говорил он. – Никакой пользы не принесут Пуэбле богатства Сакатекаса, если их не будут потреблять местные мануфактуры. Если же эти мануфактуры вновь придут в упадок, как уже случалось, этот процветающий регион будет разрушен, и богатство рудников не спасет его от нищеты». Пророчество сбылось. Сегодня Сакатекас и Гуанахуато не являются даже центрами в своих округах. Оба города чахнут, окруженные руинами некогда процветающих шахтерских лагерей. Сакатекас, расположенный в засушливом высокогорье, живет за счет сельского хозяйства и поставляет рабочую силу в другие штаты. В наши дни содержание золота и серебра в его рудах резко снизилось по сравнению со старыми добрыми временами. Из 50 рудников, которые действовали в округе Гуанахуато, сейчас осталось всего два. Население прекрасного города не растет, однако туристы съезжаются сюда, чтобы полюбоваться великолепием старины, прогуляться по улицам с романтическими названиями, овеянными легендами, и ужаснуться, глядя на сто мумий, которые идеально сохранились благодаря солям земли. Половина семей в штате Гуанахуато, в среднем насчитывающих более пяти человек, сегодня живут в лачугах, состоящих всего из одной комнаты.