В 1581 году на заседании в Гвадалахаре Филипп II заявил, что уже треть коренного населения Америки уничтожена, а выживших заставляют платить налоги за умерших. Монарх также упомянул, что индейцев покупают и продают, что они спят под открытым небом, а матери убивают детей, чтобы спасти их от мучений в рудниках [43]. Однако лицемерие Короны превосходило даже границы империи: она получала пятую часть стоимости металлов, добытых ее подданными во всех странах испанского Нового Света, помимо других налогов. То же самое в XVIII веке творила португальская корона в Бразилии. Серебро и золото Америки, как писал Энгельс, проникли, подобно разъедающей кислоте, во все поры умирающего феодального общества Европы, и, служа интересам зарождающегося капиталистического меркантилизма, владельцы рудников превратили индейцев и африканских рабов в огромный «внешний пролетариат» для европейской экономики. Рабство времен Древней Греции и Римской империи возродилось в иной эпохе: к страданиям индейцев, империи которых были уничтожены в Испанской Америке, стоит добавить ужасающую судьбу темнокожих, вырванных из своих деревень в Африке для работы в Бразилии и на Антильских островах. Латиноамериканская колониальная экономика обладала самой высокой концентрацией рабочей силы за всю историю, чтобы обеспечить величайшее накопление богатства, которое когда-либо знала цивилизация.
Жестокая волна алчности, ужаса и дерзости обрушилась на эти земли и принесла геноцид коренного населения. По уточненным данным современных исследований, население доколумбовой Мексики составляло от 25 миллионов до 30 миллионов человек, и примерно столько же проживало в Андском регионе[34]. В Центральной Америке и на Антильских островах насчитывалось от 10 миллионов до 13 миллионов жителей. Когда на горизонте появились корабли иноземных завоевателей, индейцев Америки насчитывалось не менее 70 миллионов, а возможно, и больше; полтора столетия спустя их численность сократилась до 3,5 миллиона [44]. По словам маркиза Баринаса, между Лимой и Паитой, где ранее проживало более двух миллионов индейцев, к 1685 году осталось лишь 4000 семей. Архиепископ Линьян-и-Сиснерос отрицал факт истребления индейцев. «Они скрываются, – говорил он, – чтобы не платить налоги, злоупотребляя свободой, которой у них не было во времена инков» [45].
Металл непрерывно струился из южноамериканских жил, а от испанского двора также непрерывно приходили бесконечные указы, которые лишь на бумаге предоставляли индейцам защиту и формально признавали их «человеческое достоинство», ведь именно на результатах их изнурительного труда держалось королевство. Закон будто бы защищал индейцев, однако в реальности эксплуатация высасывала из него кровь. От рабства к системе энкомьенда (передаче в «попечение»), затем к налоговой системе и режиму заработной платы – изменения в юридическом статусе коренного населения практически не затрагивали их реальное положение. Корона считала бесчеловечную эксплуатацию аборигенов настолько необходимой, что в 1601 году Филипп III издал указ, запрещающий принудительный труд в шахтах, но одновременно отправил секретные распоряжения продолжать существующий порядок вещей «в случае, если запрет приведет к снижению производства» [46]. В 1616–1619 годах королевский проверяющий и губернатор Хуан де Солорсано исследовал условия труда на ртутных рудниках Уанкавелики. «…Яд проникал в самую сердцевину костей, ослабляя все конечности и вызывая постоянный тремор; рабочие умирали, как правило, через четыре года», – докладывал он Совету по делам Индий[35] и монарху. Однако в 1631 году Филипп IV приказал сохранить ту же систему, а его преемник Карл II спустя некоторое время подтвердил этот указ. Эти ртутные рудники находились в прямом подчинении Короне – в отличие от серебряных, которые находились в руках частных предпринимателей.
За три столетия богатая гора Потоси, согласно данным Джосайи Кондера, унесла жизни восьми миллионов человек. Индейцев насильно отрывали от их сельскохозяйственных общин и перегоняли, вместе с их женщинами и детьми, к горе. Из каждых десяти отправленных на высокогорные равнины семеро не возвращались никогда. Луис Капоче, владевший рудниками и сахарными заводами, писал, что «дороги были так загружены, что казалось, будто в путь двинулось все королевство». В общинах индейцы видели, как «многие женщины вернулись, горюя, без мужей, а многие осиротевшие дети – без отцов», и знали, что на руднике их ждут «1000 смертей и бедствий». Испанцы прочесывали сотни миль в поисках рабочей силы. Многие индейцы умирали по дороге, еще до прибытия в Потоси. Однако больше всего людей погибло из-за ужасных условий труда в шахте. В 1550 году, вскоре после открытия рудника, доминиканский монах Доминго де Санто Томас заявил Совету по делам Индий, что Потоси – это «адская пасть», которая ежегодно поглощает индейцев тысячами и тысячами, и что алчные владельцы рудников обращаются с туземцами «как с бесхозными животными». Монах Родриго де Лоайса позже скажет: «Эти бедные индейцы подобны сардинам в море. Как другие рыбы преследуют сардин, чтобы захватить и съесть их, так и здесь все преследуют несчастных индейцев…» [47]. Вождям общин было предписано заменять умирающих митайо[36] новыми мужчинами в возрасте от 18 до 50 лет. Двор, где индейцев распределяли между владельцами рудников и сахарных плантаций, – гигантская площадка с каменными стенами – сегодня используется рабочими для игры в футбол. Тюрьма для митайо, ныне руины, все еще видна на въезде в Потоси.
В Своде законов Индий содержались указы, предписывающие равенство прав индейцев и испанцев на эксплуатацию рудников и запрещающие нарушать права коренных жителей. Официальной истории – мертвой науке, которая в наше время собирает мертвые труды прошедших времен, – не на что было бы жаловаться, но пока законодательство о труде коренного населения обсуждалось в бесконечной переписке, а талант испанских юристов воплощался в бесчисленных строчках, выведенных чернилами, в Америке закон «принимали, но не исполняли». На самом деле, как писал Луис Капоче, «бедняга индеец – это монета, с помощью которой находят все необходимое, как с золотом и серебром, а зачастую даже лучше». Многие индейцы обращались в суд, пытаясь доказать свое смешанное происхождение, чтобы их не отправляли в рудники и не продавали на рынке.
В конце XVIII века Конколоркорво, в жилах которого текла кровь коренных жителей, отрекался от своего народа: «Мы не отрицаем, что на серебряных и ртутных рудниках погибло значительное число индейцев, но это происходит не от самой работы, а из-за разгульного образа жизни, который они ведут». Свидетельство Капоче, на службе у которого состояло много индейцев, очень показательно в этом отношении. Ледяной холод снаружи чередовался с адской жарой в глубинах шахты. Индейцы спускались в шахты, «и обычно их вытаскивали оттуда мертвыми, с разбитыми головами и ногами; на заводах каждый день происходили травмы». Митайо выбивали породу ломами, а затем поднимали ее на спине по лестницам, при свете свечи. Снаружи они вращали длинные деревянные валы на заводах или выплавляли серебро на огне после того, как измельчали и промывали его.
«Мита» была машиной для убийства индейцев. Ртуть, которую использовали для извлечения серебра методом амальгамирования, отравляла людей не меньше, чем токсичные газы в недрах земли. Отравление ртутью приводило к выпадению волос и зубов, все тело несчастного бесконтрольно тряслось. Пострадавшие, называемые «ртутниками», ползали по улицам, прося милостыню. На склонах богатой горы каждую ночь горели 6500 костров, в которых выплавляли серебро, используя ветер, якобы посланный с небес «добрым святым Августином». Из-за дыма от печей в радиусе шести лиг вокруг Потоси не осталось ни пастбищ, ни полей для посева, а ядовитые испарения не менее жестоко воздействовали на человеческий организм.
У испанцев были идеологические обоснования. Кровопролитие в Новом Свете превращалось в акт милосердия или получало религиозную интерпретацию. Вместе с виной возникла целая система оправданий для больной совести. Индейцев превращали во вьючных животных, утверждая, что они способны нести больший груз, чем слабая спина ламы, и этим же доказывали, что индейцы и в самом деле вьючные животные. Один из вице-королей Мексики полагал, что лучшим средством для исправления «природной порочности» индейцев является работа в шахтах. Гуманист Хуан Хинес де Сепульведа полагал, что индейцы заслуживали того отношения, которое к ним применялось, так как их грехи и идолопоклонство являются оскорблением для Бога. Граф и натуралист Жорж-Луи Леклерк де Бюффон утверждал, что у индейцев, которых он считал холодными и слабыми животными, не проявляется «никакой активности души». Аббат де По придумал Америку, где выродившиеся индейцы соседствовали с собаками, которые не умели лаять, несъедобными коровами и беспомощными верблюдами. Америка Вольтера, населенная ленивыми и глупыми индейцами, была страной, где свиньи имели пупки на спине, а львы были лысыми и трусливыми. Бэкон, де Местр, Монтескье, Юм и Боден отказывались признавать «деградированных людей» Нового Света равными себе. Гегель говорил о физической и духовной беспомощности Америки и утверждал, что индейцы погибли от дыхания Европы [48].
В XVII веке отец Грегорио Гарсия утверждал, что индейцы происходят от евреев, потому что, как и евреи, «они ленивы, не верят в чудеса Иисуса Христа и неблагодарны испанцам за все добро, которое те им сделали». Однако этот священник по крайней мере не отрицал, что индейцы произошли от Адама и Евы: многие теологи и мыслители так и не были убеждены буллой папы Павла III, изданной в 1537 году, которая провозгласила индейцев «истинными людьми». Отец Бартоломе де Лас Касас возмущал испанский двор обвинениями в адрес жестокости завоевателей Америки: в 1557 году один из членов королевского совета ответил ему, что индейцы слишком низки на шкале человечности, чтобы быть способными принять веру. Лас Касас посвятил свою пылкую жизнь защите индейцев от беззаконий шахтеров и владельцев энкомьенд [49]. Он говорил, что индейцы готовы скорее попасть в ад, чем иметь дело с христианами.
Завоевателям и колонизаторам поручали, то есть передавали в энкомьенду, индейцев, которых они должны были обучать христианской вере. Однако, поскольку индейцы обязаны были предоставлять «энкомендеро» личные услуги и платить экономические подати, времени на их обращение к христианскому пути спасения оставалось немного. В награду за свои услуги Эрнан Кортес получил 23 000 вассалов. Индейцев распределяли одновременно с выдачей земель по королевским пожалованиям или при их непосредственном захвате. Начиная с 1536 года индейцы вместе со своими потомками передавались в энкомьенду на два поколения: срок жизни энкомендеро и его непосредственного наследника. Начиная с 1629 года эта практика распространилась еще больше. Земли продавались вместе с находившимися на них индейцами [50]. К XVIII веку выжившие индейцы обеспечили безбедную жизнь многим поколениям завоевателей. Поскольку побежденные боги продолжали жить в памяти народа, победители оправдывали эксплуатацию индейского труда: индейцы были язычниками и не заслуживали другой жизни. Быть может, все это осталось в прошлом? Спустя 420 лет после буллы папы Павла III, в сентябре 1957 года, Верховный суд Парагвая выпустил циркуляр, в котором сообщалось всем судьям страны, что «индейцы такие же люди, как и остальные жители республики». Позднее Центр антропологических исследований Католического университета Асунсьона провел опрос, который выявил следующее: из десяти парагвайцев восемь считают, что «индейцы подобны животным». В Каагуасу, Альто-Паране и Чако на индейцев охотятся как на диких животных, продают по дешевке и эксплуатируют в условиях, близких к рабству. Тем не менее почти во всех парагвайцах течет кровь коренных народов, и Парагвай не устает слагать песни, стихи и речи в честь «души гуарани»[37].