Торговый обмен наряду с прямыми иностранными инвестициями и займами представляет собой своего рода «смирительную рубашку» международного разделения труда. Страны так называемого третьего мира обмениваются друг с другом пятой частью своих экспортных товаров, в то время как три четверти их внешних продаж направляются в империалистические центры, от которых они зависят [70]. Большинство стран Латинской Америки на мировом рынке ассоциируются только с одним сырьевым продуктом или одним видом продовольствия [71]. Латинская Америка располагает большим количеством шерсти, хлопка и натуральных волокон, а также традиционной текстильной промышленностью, но ее доля в объеме закупок пряжи и тканей в Европе и США составляет всего 0,6 %. Регион обречен в основном экспортировать сырьевые продукты, чтобы обеспечивать работой зарубежные фабрики. Эти продукты «в подавляющем большинстве экспортируются крупными консорциумами с международными связями, которые располагают нужными каналами на мировых рынках для продажи своей продукции на максимально выгодных условиях» – выгодных, разумеется, для самих консорциумов, а не для региона, обычно соответствующих интересам стран-покупателей, то есть по самым низким ценам [72]. На международных рынках сложился виртуальный монополизм спроса на сырье и предложения промышленных товаров. На одной стороне – сильные игроки, сосредоточенные вокруг доминирующей силы, Соединенных Штатов, которые потребляют почти столько же, сколько весь остальной мир; на другой стороне – слабые, которые действуют изолированно, конкурируя друг с другом, угнетенные против угнетенных. На так называемых международных рынках никогда не было «свободной игры предложения и спроса», а лишь диктат одной стороны над другой, всегда в пользу развитых капиталистических стран. Центры, где устанавливаются цены, находятся в Вашингтоне, Нью-Йорке, Лондоне, Париже, Амстердаме и Гамбурге; в министерских советах и на биржах. Подписанные с помпой международные соглашения, такие как о ценах на пшеницу (1949), сахар (1953), олово (1956), оливковое масло (1956) и кофе (1962), оказались малоэффективными. Достаточно взглянуть на падающую кривую относительной стоимости этих продуктов, чтобы понять, что эти соглашения были символическими оправданиями, предоставленными сильными странами слабым, когда цены на их товары становились скандально низкими. То, что Латинская Америка продает, стоит все меньше и меньше, а то, что она покупает, все дорожает.

В 1954 году выручки от продажи 22 быков хватало Уругваю на покупку трактора Ford Major; сегодня нужно вдвое больше. Группа чилийских экономистов, подготовившая доклад для профсоюзного центра, подсчитала, что, если бы цены на экспорт из Латинской Америки с 1928 года росли с той же скоростью, что и цены на импорт, регион получил бы между 1958 и 1967 годами на 57 миллиардов долларов больше, чем он фактически получил за этот период от внешних продаж. Даже не оглядываясь так далеко назад, по данным ООН, с 1955 по 1964 год Латинская Америка потеряла более 18 миллиардов долларов из-за ухудшения условий торговли. После этого падение продолжилось. Разрыв в торговом балансе – разница между потребностями в импорте и доходами от экспорта – будет становиться все шире, если не изменить текущую структуру внешней торговли [73]. С каждым годом эта пропасть для Латинской Америки становится все глубже. Если в ближайшем будущем регион будет стремиться к несколько более высоким темпам развития, чем те, которые наблюдались в последние 15 лет (и были очень низкими), он столкнется с потребностями в импорте, которые значительно превысят прогнозируемый рост его валютных поступлений от экспорта. По расчетам ILPES, Латиноамериканского института экономического и социального планирования, разрыв в торговом балансе достигнет 4,6 миллиарда долларов к 1975 году и 8,3 миллиарда долларов к 1980 году. Последняя цифра составляет половину от ожидаемой стоимости экспорта на тот год [74]. Вот так, с протянутой рукой, страны Латинской Америки будут все отчаяннее стучать в двери международных кредиторов.

Марксистский экономист Аргири Эммануэль утверждает, что проклятие низких цен лежит не на определенных продуктах, а на определенных странах. В конце концов, уголь, один из основных экспортных товаров Англии до недавнего времени, не менее «сырьевой» продукт, чем шерсть или медь, а сахар требует большего уровня переработки, чем шотландский виски или французские вина [75]. Швеция же и Канада экспортируют древесину, сырьевой материал, по высоким ценам. По мнению Эммануэля, мировая торговля основывает неравенство на обмене: бедные страны обменивают большее количество часов труда на меньшее количество часов труда в богатых странах. Ключ к эксплуатации заключается в огромной разнице в уровнях заработной платы между странами, и она не соответствует разнице в производительности труда. Низкие зарплаты, по его мнению, определяют низкие цены, а не наоборот: бедные страны экспортируют свою бедность, становясь еще беднее, тогда как богатые страны получают обратный результат. Согласно оценкам Самира Амина[123], если бы товары, экспортируемые развивающимися странами в 1966 году, были произведены в развитых странах с использованием тех же технологий, но при их гораздо более высоких уровнях заработной платы, цены изменились бы настолько, что развивающиеся страны получили бы дополнительно 14 миллиардов долларов [76].

Разумеется, богатые страны всегда использовали и продолжают использовать таможенные барьеры для защиты своих высоких внутренних зарплат в тех секторах, где они не могут конкурировать с бедными странами. США используют Международный валютный фонд, Всемирный банк и тарифные соглашения ГАТТ[124] для навязывания доктрины свободной торговли и свободной конкуренции в Латинской Америке, добиваясь отмены множественных валютных курсов, квот, разрешений на импорт и экспорт, таможенных пошлин и налогов. Однако сами они отнюдь не подают пример. Так же как США сдерживают государственную активность за пределами своей страны, одновременно защищая собственные монополии с помощью широкой системы субсидий и льготных цен, они практикуют агрессивный протекционизм в международной торговле, используя высокие тарифы и строгие ограничения. Таможенные пошлины сочетаются с другими налогами, квотами и эмбарго. Что бы произошло с процветанием фермеров Среднего Запада, если бы США позволили свободный доступ на свой внутренний рынок, без тарифов и «выдуманных» санитарных запретов, для высококачественного и более дешевого мяса, производимого в Аргентине и Уругвае? [77] Железо свободно поступает на американский рынок, но если оно переработано в слитки, то облагается тарифом 16 центов за тонну, а с повышением уровня переработки тарифы растут пропорционально. То же самое происходит с медью и множеством других товаров: достаточно высушить бананы, нарезать табак, подсластить какао, распилить древесину или удалить косточку из фиников, чтобы пошлины обрушились на эти продукты с безжалостной силой [78]. В январе 1969 года правительство США практически приостановило закупки томатов из Мексики, где их производство обеспечивает работой 170 000 крестьян в штате Синалоа. Это продолжалось до тех пор, пока североамериканские фермеры во Флориде не добились от мексиканских производителей повышения цен, чтобы избежать конкуренции.

Однако самая яркая противоречивость между теорией и реальностью мировой торговли проявилась в 1967 году, когда в публичной сфере разразилась так называемая кофейная война из-за растворимого кофе. Тогда стало очевидно, что только богатые страны имеют право использовать в свою пользу «естественные сравнительные преимущества», которые в теории определяют международное разделение труда. Мировой рынок растворимого кофе, который развивается удивительно быстро, находится в руках компаний Nestlé и General Foods; считается, что вскоре эти две крупные компании обеспечат более половины мирового потребления растворимого кофе. США и Европа покупают кофе в зернах у Бразилии и африканских стран, перерабатывают его на своих заводах и продают растворимый кофе по всему миру. Бразилия, являющаяся крупнейшим производителем кофе в мире, однако, не имеет права конкурировать, экспортируя свой растворимый кофе, чтобы воспользоваться низкими затратами и переработать избыточное производство, которое ранее уничтожалось или хранилось на государственных складах. Бразилия имеет право лишь поставлять сырье для обогащения зарубежных фабрик. Когда бразильские фабрики – всего пять из 110 в мире – начали предлагать растворимый кофе на международном рынке, их обвинили в недобросовестной конкуренции. Богатые страны подняли шум, и Бразилия приняла унизительное условие: ввела внутренний налог на свой растворимый кофе, который сделал его неконкурентоспособным на американском рынке [79].

Европа также активно применяет тарифные, налоговые и санитарные барьеры против латиноамериканской продукции. Европейский общий рынок взимает высокие импортные пошлины для защиты высоких внутренних цен на свои сельскохозяйственные товары, одновременно субсидируя их, чтобы экспортировать по конкурентоспособным ценам. Таким образом, доходы от пошлин идут на финансирование субсидий. Получается, что бедные страны платят своим богатым покупателям за то, чтобы те создавали им конкуренцию. Килограмм говяжьего филе стоит в Буэнос-Айресе или Монтевидео в пять раз дешевле, чем в мясных лавках Гамбурга или Мюнхена [80]. «Развитые страны готовы позволить нам продавать им реактивные самолеты и компьютеры, но не то, что мы можем производить с преимуществом», – справедливо жаловался представитель чилийского правительства на международной конференции [81].

Иностранные инвестиции в промышленность Латинской Америки не изменили условий ее международной торговли. Регион продолжает задыхаться от обмена своих продуктов на продукцию центральных экономик. Расширение продаж американских компаний, действующих к югу от реки Рио-Гранде, сосредотачивается на местных рынках, а не на экспорте. Более того, доля экспорта имеет тенденцию к снижению: согласно данным ОАГ, филиалы американских компаний экспортировали 10 % своего общего объема продаж в 1962 году, а три года спустя эта доля снизилась до 7,5 % [82]. Торговля промышленными товарами, произведенными в Латинской Америке, растет только внутри этого региона. В 1955 году промышленные товары составляли десятую часть торговли между странами региона, а к 1966 году эта доля увеличилась до 30 % [83].

Руководитель одной из американских технических миссий в Бразилии Джон Эббинк еще в 1950 году пророчески заявил: «Соединенные Штаты должны быть готовы “направлять” неизбежную индустриализацию недоразвитых стран, если мы хотим избежать удара от интенсивного экономического развития вне сферы американского влияния… Индустриализация, если ее не контролировать, приведет к значительному сокращению экспортных рынков США» [84]. В самом деле, разве индустриализация, даже если она контролируется извне, не заменяет внутренним производством товары, которые раньше каждая страна должна была импортировать из-за границы? Селсо Фуртаду предупреждает, что по мере того, как Латинская Америка продвигается в замещении импорта более сложной продукции, «зависимость от поставок сырья и комплектующих из материнских компаний имеет тенденцию к увеличению». В период с 1957 по 1964 год продажи филиалов американских компаний удвоились, в то время как их импорт, не включая оборудование, вырос более чем в три раза. «Эта тенденция, похоже, указывает на то, что эффективность замещения уменьшается по мере роста промышленного производства, контролируемого иностранными компаниями» [85].

Зависимость не исчезает, а лишь меняет характер: Соединенные Штаты теперь продают в Латинской Америке большую долю более сложных и высокотехнологичных товаров. «В долгосрочной перспективе, – утверждает Министерство торговли США, – по мере роста промышленного производства в Мексике создаются еще большие возможности для дополнительных экспортных поставок из Соединенных Штатов» [86]. Аргентина, Мексика и Бразилия являются крупными покупателями промышленного оборудования, электротехники, двигателей, оборудования и запчастей североамериканского происхождения. Филиалы крупных корпораций закупают эти товары у своих головных офисов по намеренно завышенным ценам. Относительно затрат на установку автомобильной промышленности в Аргентине Исмаэль Виньяс и Эухенио Гастиасоро отмечают следующее: «Оплачивая эти импортные товары по очень высоким ценам, средства переводились за границу. Во многих случаях эти расходы были настолько велики, что компании не только теряли прибыль (несмотря на цены, по которым продавались автомобили), но и начали разоряться, что привело к быстрой утрате стоимости акций внутри страны… В результате из 22 компаний сейчас осталось только десять, некоторые из которых находятся на грани банкротства» [87].

Для укрепления мирового господства корпораций их филиалы используют скудные валютные ресурсы стран Латинской Америки. Схема работы индустриального «сателлита» в отношении его отдаленных центров власти мало чем отличается от традиционной системы империалистической эксплуатации природных ресурсов. Колумбийский историк и экономист Антонио Гарсия утверждает, что экспорт колумбийской нефти всегда представлял собой, по сути, физический перенос сырой нефти с североамериканского месторождения на промышленные центры переработки, торговли и потребления в США [88]. Аналогично экспорт бананов из Гондураса или Гватемалы фактически являлся транспортировкой продуктов питания, осуществляемой североамериканскими компаниями из колониальных сельскохозяйственных плантаций в коммерческие и потребительские зоны США. Однако «аргентинские», «бразильские» или «мексиканские» заводы, если говорить о наиболее значимых, также входят в экономическое пространство, не связанное с их географическим местоположением. Они являются частью международной структуры корпораций, чьи головные офисы переносят прибыль из одной страны в другую, манипулируя ценами на продажи в зависимости от того, где они хотят зафиксировать доход. Таким образом, ключевые элементы внешней торговли оказываются в руках североамериканских или европейских компаний, которые определяют торговую политику стран Латинской Америки в соответствии с интересами правительств и управляющих органов, не связанных с регионом [89]. Филиалы американских корпораций, например, не экспортируют медь в СССР или Китай, не продают нефть на Кубу и не закупают сырье и оборудование в более дешевых и выгодных международных источниках.

Эта эффективность координации операций на мировом уровне, полностью игнорирующая «свободную игру рыночных сил», не приводит, конечно же, к снижению цен для национальных потребителей, а способствует увеличению прибыли иностранных акционеров. Особо показателен случай с автомобилями. В странах Латинской Америки корпорации имеют доступ к обильной и крайне дешевой рабочей силе, а также пользуются благоприятной официальной политикой, стимулирующей инвестиции: предоставление земли, льготные тарифы на электроэнергию, государственные субсидии на продажи в кредит, доступное финансирование и даже освобождение от уплаты налогов на доходы или продажи в некоторых странах. Контроль над рынком обеспечивается магическим престижем брендов и моделей, продвигаемых через глобальные рекламные кампании. Однако все эти факторы не только не предотвращают, но и обуславливают тот факт, что автомобили, произведенные в регионе, стоят значительно дороже, чем в странах происхождения тех же компаний. Хотя размеры рынков Латинской Америки значительно меньше, жажда прибыли корпораций здесь обостряется как нигде. Например, Ford Falcon, произведенный в Чили, стоит в три раза дороже, чем в США [90]; Valiant или Fiat, собранные в Аргентине, стоят более чем в два раза дороже, чем в США или Италии [91]; аналогично цена на бразильский Volkswagen существенно превышает стоимость этой модели в Германии [92].