Человек молча сидел рядом со мной. Его профиль – острый нос, высокие скулы – четко вырисовывался на фоне яркого полуденного света. Мы ехали в Асунсьон с южной границы в автобусе на 20 мест, в который каким-то чудом поместилось 50 пассажиров. Через несколько часов мы остановились. Мы сели на открытой веранде в тени дерева с мясистыми листьями. Перед нами раскинулась ослепительно-яркая картина необъятной, безлюдной, нетронутой красной земли: от горизонта до горизонта ничто не нарушало прозрачность парагвайского воздуха. Мы закурили. Мой попутчик, крестьянин, говорящий на гуарани, произнес несколько печальных слов по-испански. «Мы, парагвайцы, бедные, и нас мало», – сказал он мне. Он объяснил, что ездил в Энкарнасьон искать работу, но не нашел. Едва удалось собрать немного денег на обратный билет. Несколько лет назад, будучи молодым, он попытал счастья в Буэнос-Айресе и на юге Бразилии. Теперь начинался сезон сбора хлопка, и многие парагвайские рабочие, как и каждый год, отправлялись в аргентинские земли. «Мне уже 63 года. Тяжело в толпе людей. Сердце не выдерживает».

За последние 20 лет полмиллиона парагвайцев навсегда покинули родину. Стремясь убежать от нищеты, жители уезжают из страны, которая еще век назад была самой развитой в Южной Америке. Сегодня население Парагвая лишь вдвое превышает численность, которую страна имела тогда, и наряду с Боливией является одной из двух самых бедных и отсталых стран Южной Америки. Парагвайцы страдают от наследия истребительной войны, которая вошла в историю Латинской Америки как самая печально известная глава. Она известна как война Тройственного союза, или Парагвайская война (1864–1870). Бразилия, Аргентина и Уругвай уничтожили население Парагвая. Не оставили камня на камне и истребили почти всех мужчин. Хотя Англия не принимала непосредственного участия в этом ужасном деянии, именно ее торговцы, банкиры и промышленники извлекли выгоду из преступления против Парагвая. Вторжение финансировалось от начала до конца Лондонским банком, торговым банком Baring Brothers и банком Ротшильдов[110], которые выдали ссуды под грабительские проценты и впоследствии закабалили и победителей [43].

До той разрушительной войны Парагвай был своего рода исключением в Латинской Америке: единственная страна, не попавшая в лапы иностранного капитала. Длительное железное правление диктатора Гаспара Родригеса де Франсия (1814–1840) обеспечило автономное и устойчивое экономическое развитие в условиях изоляции. Всемогущее, патерналистское государство заняло место несуществующей национальной буржуазии в организации нации и управлении ее ресурсами и судьбой. Де Франсия, опираясь на крестьянские массы, сокрушил парагвайскую олигархию и добился мира, установив строгий санитарный кордон перед остальными странами бывшего вице-королевства Рио-де-ла-Плата. Инструменты экспроприации, изгнания, тюрьмы, преследования и штрафы не служили инструментом укрепления внутреннего господства землевладельцев и торговцев, а, напротив, использовались против них. Да, политических свобод и права на оппозицию не существовало, не будет их и позже, но на том историческом этапе от отсутствия демократии страдали только те, кто ностальгировал по утраченным привилегиям. Когда де Франсия умер, в Парагвае не было крупных частных состояний, и это была единственная страна в Латинской Америке, где не было нищих, голодающих или воров [44]. Путешественники того времени находили в Парагвае оазис спокойствия среди других регионов, сотрясаемых бесконечными войнами. В 1845 году американский агент Хопкинс докладывал своему правительству, что в Парагвае «нет ни одного ребенка, который не умел бы читать и писать». Это была также единственная страна, которая жила без оглядки на другой берег океана. Экспортная торговля не была центром национальной жизни; либеральная доктрина, идеологическое выражение глобальной интеграции рынков, не предлагала решений для вызовов, с которыми Парагвай, вынужденный развиваться внутри страны из-за своей изоляции в глубине континента, сталкивался с начала века. Уничтожение олигархии позволило сосредоточить основные экономические рычаги в руках государства, что позволило проводить автаркическую политику развития в пределах своих границ.

Последующие правительства Карлоса Антонио Лопеса (1844–1862) и его сына Франсиско Солано (1862–1869) продолжили и укрепили эту работу. Экономика находилась на подъеме. Когда в 1865 году на горизонте появились захватчики, в Парагвае уже работали телеграфная линия, железная дорога и значительное количество фабрик, производивших строительные материалы, ткани, льняное полотно, пончо, бумагу и чернила, керамику и порох. Двести иностранных специалистов, чей труд щедро оплачивался государством, вносили решающий вклад в развитие страны. С 1850 года литейный завод в Ибикуе производил пушки, минометы и снаряды всех калибров; на арсенале в Асунсьоне изготавливались бронзовые пушки, гаубицы и снаряды. Национальная металлургия, как и все другие ключевые отрасли экономики, находилась под контролем государства. Страна имела собственный торговый флот, и несколько судов, ходившие под парагвайским флагом по реке Парана, а также по Атлантике и Средиземному морю, были построены на верфи в Асунсьоне. Государство фактически монополизировало внешнюю торговлю: мате и табак обеспечивали потребности южной части континента, а ценные породы древесины экспортировались в Европу. Торговый баланс показывал значительный профицит. У Парагвая была сильная и стабильная валюта и достаточно богатства для осуществления огромных общественных инвестиций без привлечения иностранного капитала. Страна не была должна ни цента внешнему миру, но при этом снарядила лучшую армию в Южной Америке, нанимала на работу английских инженеров, которые работали на эту страну, а не ставили ее себе на службу, и отправлять молодых парагвайских студентов в Европу для завершения образования. Экономический излишек, создаваемый сельскохозяйственным производством, не тратился на бесплодную роскошь несуществующей олигархии, не попадал в карманы посредников, не доставался ростовщикам и не шел на прибыль, которую Британская империя получала через фрахт и страховые услуги. Империалистическая губка не впитывала богатства, которые производила страна. 98 % территории Парагвая являлись общественной собственностью: государство уступило крестьянам право эксплуатации участков в обмен на обязательство заселять и обрабатывать их на постоянной основе и без права продажи. Кроме того, существовало 64 национальных поместья, которые находились в прямом управлении государства. Ирригационные системы, плотины, каналы, новые мосты и дороги в значительной степени способствовали повышению продуктивности сельского хозяйства. Была возрождена традиция коренных жителей собирать два урожая в год, от которой отказались конкистадоры. Живое дыхание иезуитских традиций, несомненно, способствовало всему этому созидательному процессу [45].

Парагвайское государство проводило строгую политику протекционизма, которая была значительно усилена в 1864 году, защищая национальную промышленность и внутренний рынок. Внутренние реки страны были закрыты для британских кораблей, которые заваливали товарами из Манчестера и Ливерпуля всю остальную Латинскую Америку. Английская торговля не скрывала своего беспокойства не только потому, что этот последний оплот национального сопротивления в сердце континента оставался неуязвимым, но и прежде всего из-за того, что парагвайский опыт опасно служил примером для соседей. Самая прогрессивная страна Латинской Америки строила свое будущее без иностранных инвестиций, без займов английских банков и без благословений свободной торговли.

Но по мере того как Парагвай продвигался в этом направлении, необходимость выхода из изоляции становилась все острее. Промышленное развитие требовало более интенсивных и прямых контактов с международным рынком и источниками передовых технологий. Парагвай оказался в блокаде между Аргентиной и Бразилией, и обе страны могли перекрыть ему кислород, закрыв, как это делали Бернардино Ривадавия (1826–1827) и Росас, выходы к рекам или устанавливая произвольные налоги на транзит парагвайских товаров. Для соседей Парагвая ликвидация «скандала» в виде страны, способной обходиться собственными силами и не желающей склоняться перед британскими коммерсантами, стала необходимым условием для консолидации своих олигархических государств.

В подготовке войны принял самое деятельное участие Эдвард Торнтон – английский министр, находившийся в Буэнос-Айресе. Накануне начала войны он в качестве советника правительства принимал участие в заседаниях аргентинского кабинета министров, сидя рядом с президентом Бартоломе Митре. Под его бдительным оком был выстроен план провокаций и обманов, который завершился заключением аргентинско-бразильского соглашения и предрешил судьбу Парагвая. Венансио Флорес вторгся в Уругвай с поддержкой двух крупных соседей и после резни в Пайсанду установил в Монтевидео свое правительство, подчиненное Рио-де-Жанейро и Буэнос-Айресу. Тройственный союз начал действовать. Президент Парагвая Солано Лопес угрожал войной, если Уругвай будет захвачен: он понимал, что железные клещи сомкнулись вокруг горла его страны, зажатой географией и врагами. Однако либеральный историк Эфраим Кардосо утверждает, что Лопес выступил против Бразилии из-за личной обиды: император отказался выдать за него замуж одну из своих дочерей. Война началась. Но это было дело рук Меркурия, а не Купидона.

Пресса Буэнос-Айреса называла президента Парагвая Лопеса «Аттилой Америки». «Его нужно убить, как змею» – требовали редакционные статьи. В сентябре 1864 года Торнтон отправил в Лондон обширный конфиденциальный отчет, датированный Асунсьоном. Он описывал Парагвай так же, как Данте описывал ад, но выделял главное: «Таможенные пошлины почти на все товары составляют 20 или 25 % от их стоимости; однако, поскольку эта стоимость рассчитывается на основе текущей цены товаров, фактически уплачиваемая пошлина часто достигает 40–45 % от счетной стоимости. Экспортные пошлины составляют от 10 до 20 % от стоимости…» В апреле 1865 года Standard, английская газета в Буэнос-Айресе, уже приветствовала объявление Аргентиной войны Парагваю, президент которого «нарушил все правила поведения, принятые среди цивилизованных наций», и заявляла, что меч аргентинского президента Митре «на своем победоносном марше за правое дело осенит не только былая слава, но и горячая поддержка общества, ратующего за справедливость». Договор с Бразилией и Уругваем был подписан 10 мая 1865 года. Его драконовские условия стали известны широкой публике год спустя благодаря британской газете The Times, которая получила их от банков-кредиторов Аргентины и Бразилии. В договоре будущие победители заранее делили трофеи побежденного. Аргентина получала всю территорию Мисьонес и огромный Чако; Бразилия поглощала огромные земли к западу от своих границ. Уругвай, марионетка обеих держав, остался ни с чем. Митре объявил, что возьмет Асунсьон за три месяца. Но война продолжалась пять лет. Это была бойня, которая велась вдоль фортов, защищавших реку Парагвай, участок за участком. «Позорный тиран» Франсиско Солано Лопес героически воплощал национальную волю к выживанию; парагвайский народ, не знавший войны более полувека, жертвовал собой вместе с ним. Мужчины, женщины, дети и старики сражались как львы. Раненые пленные снимали свои повязки, чтобы их не заставили воевать против своих братьев.

В 1870 году Лопес, во главе армии призраков, стариков и детей, которые надевали накладные бороды, чтобы издали казаться более внушительными, ушел в джунгли. За реальную или мнимую измену он приказал расстрелять своего брата и епископа, которые шли с ним в этой бесцельной процессии. Когда парагвайский президент был наконец убит выстрелом и копьем в густых зарослях холма Кора, он успел сказать: «Умираю вместе с моей родиной», и это была правда.

Войска захватчиков штурмовали руины Асунсьона с ножами в зубах. Они пришли «освободить» парагвайский народ, но вместо этого уничтожили его. В начале войны население Парагвая было чуть меньше, чем в Аргентине. В 1870 году в живых осталось только 250 000 парагвайцев, менее одной шестой части. Это был триумф «цивилизации». Победители, разоренные огромной ценой преступления, остались в руках английских банкиров, которые финансировали эту авантюру. Рабовладельческая империя Педру II, чьи войска состояли из рабов и заключенных, получила тем не менее территориальные приобретения – более 60 000 квадратных километров, а также рабочую силу, так как многих парагвайских пленных отправили на кофейные плантации в Сан-Паулу с рабским клеймом. Аргентина президента Митре, которая ранее подавила собственных федералистских каудильо, получила 94 000 квадратных километров парагвайской земли и другие военные трофеи. Митре писал: «Пленных и другие военные трофеи мы разделим, как было договорено». Уругвай, где наследники Артигаса уже были убиты или побеждены, а власть захватила олигархия, участвовал в войне как младший партнер, но без вознаграждений. Некоторые уругвайские солдаты, отправленные в Парагвайскую кампанию, поднялись на корабли со связанными руками. Все три страны оказались перед лицом финансовой катастрофы, что усугубило их зависимость от Британии. Бойня в Парагвае запомнилась им навсегда [46].

Бразилия выполняла роль, отведенную ей Британской империей, еще с тех пор, как англичане перенесли португальский трон в Рио-де-Жанейро. В начале XIX века инструкции Каннинга послу лорду Стрэнгфорду звучали предельно ясно: «Сделать Бразилию центром сбыта британских товаров для всей Южной Америки». Незадолго до начала войны президент Аргентины открыл новую линию британских железных дорог в своей стране и произнес воодушевляющую речь: «Что движет этим прогрессом? Господа, это английский капитал!» Из побежденного Парагвая исчезло не только население: были уничтожены таможенные пошлины, литейные заводы, закрытые для свободной торговли реки, экономическая независимость и обширные территории. Победители установили в новых границах, уменьшенных из-за грабежей, свободную торговлю и латифундизм. Все было разграблено и все продано: земли и леса, шахты, плантации мате, здания школ. Иностранные оккупанты устанавливали в Асунсьоне марионеточные правительства. Как только война закончилась, на еще дымящихся руинах Парагвая появился первый в его истории внешний заем. Разумеется, он был британским. Его номинальная стоимость достигала миллиона фунтов стерлингов, но до Парагвая дошло значительно меньше половины. В последующие годы рефинансирование увеличило долг более чем до трех миллионов. Опийные войны завершились, когда в Нанкине был подписан договор о свободной торговле, который предоставил британским торговцам право свободно ввозить наркотики в Китай. Свобода торговли также была обеспечена в Парагвае после его поражения. Выращивание хлопка было заброшено, а Манчестер разрушил текстильное производство; национальная промышленность так и не возродилась.

Партия Колорадо[111], которая сейчас управляет Парагваем, с радостью спекулирует памятью о героях, но ее устав подписан 22 предателями маршала Солано Лопеса – «легионерами», служившими в войсках бразильской оккупации. Диктатор Альфредо Стресснер (1954–1989), который за последние 15 лет превратил Парагвай в огромный концентрационный лагерь, получил военное образование в Бразилии. Бразильские генералы отправили его обратно на родину с высокими оценками и пылкими похвалами: «Он достоин великого будущего…» Во время своего правления Стросснер вытеснил англо-аргентинские интересы, господствовавшие в Парагвае на протяжении последних десятилетий, в пользу Бразилии и ее североамериканских хозяев. С 1870 года Бразилия и Аргентина, «освободившие» Парагвай, чтобы съесть его с двух сторон, попеременно пользуются трофеями побежденной страны, но, в свою очередь, попадают и под империалистические удары более крупной великой державы. Парагвай страдает от империализма и субимпериализма одновременно. Ранее крупнейшим звеном цепи зависимости была Британская империя. Сейчас Соединенные Штаты, осознавая геополитическую важность этой страны, расположенной в центре Южной Америки, содержат на ее территории бесчисленных советников, которые обучают ее вооруженные силы, разрабатывают экономические планы, перестраивают по своему усмотрению университеты, придумывают новую «демократическую» политическую модель для страны и вознаграждают диктаторский режим обременительными займами [47]. Но Парагвай – это еще и колония колоний. Под предлогом аграрной реформы правительство Стросснера, как будто по нелепой случайности, отменило законодательное положение, запрещающее продажу земли в сухих приграничных районах иностранцам, и сегодня даже бывшие государственные земли перешли в руки бразильских кофейных землевладельцев. При попустительстве президента, связанного с португалоязычными землевладельцами, новые захватчики волной хлынули через реку Парана. Я прибыл на неустойчивую границу северо-восточного Парагвая с банкнотами с лицом побежденного маршала Солано Лопеса, но там обнаружил, что ценность имеют только те, на которых изображен победоносный император Педру II. Итоги войны Тройственного союза остаются актуальными спустя сто лет. Бразильские стражи порядка требуют у парагвайцев паспорта для передвижения по собственной стране; флаги и церкви – бразильские. Пиратская экспансия распространилась и на водопады Гуайра – крупнейший потенциальный источник энергии во всей Латинской Америке, который теперь называется на португальском Sete Quedas («Семь водопадов»), – и на район Итайпу, где Бразилия строит крупнейшую в мире гидроэлектростанцию.

Субимпериализм, или империализм второй степени, проявляется тысячами способов. Когда в 1965 году президент Джонсон решил утопить в крови Доминиканскую Республику, Стросснер направил в Санто-Доминго парагвайских солдат на помощь в выполнении этой задачи. Батальон по злой иронии оказался назван в честь Солано Лопеса. Парагвайцы действовали под командованием бразильского генерала, и именно Бразилии достались почести за предательство: генерал Панаско Алвим возглавил латиноамериканские войска, соучастников резни. Можно привести и другие примеры. Парагвай предоставил Бразилии нефтяную концессию на своей территории, но центр по распределению топлива и нефтехимическая промышленность в Бразилии находятся в руках США. Бразильская культурная миссия контролирует факультет философии и педагогики Парагвайского университета, но бразильскими университетами теперь управляют американцы. Генеральный штаб парагвайской армии получает консультации не только от специалистов Пентагона, но и от бразильских генералов, которые, в свою очередь, подчиняются Пентагону. С помощью контрабандной сети бразильская промышленная продукция захватывает парагвайский рынок, но многие фабрики в Сан-Паулу, производящие эти товары, после лавины денационализации последних лет оказались в собственности транснациональных корпораций.

Стросснер считает себя наследником президентов Лопесов. Но можно ли сравнивать Парагвай 100-летней давности с нынешним Парагваем – центром контрабанды в бассейне Ла-Платы и царством институционализированной коррупции? На политическом мероприятии, где правящая партия под аплодисменты и одобрительные возгласы одновременно восхваляла то один, то другой Парагвай, молодой парень продавал с лотка контрабандные сигареты: восторженная публика нервно курила Kent, Marlboro, Camel и Benson & Hedges. В Асунсьоне немногочисленный средний класс пьет виски Ballantine’s вместо парагвайского рома. Здесь можно увидеть последние модели самых роскошных автомобилей американского или европейского производства, ввезенных в страну контрабандой или после уплаты мизерных налогов, и в то же время по улицам катят запряженные волами телеги, на которых везут фрукты на рынок; землю пашут деревянными плугами, а такси – это Chevrolet Impala 1970 года. Стросснер утверждает, что контрабанда – это «цена за мир»: генералы набивают карманы деньгами и не устраивают заговоров. Промышленность, разумеется, умирает, даже не успев развиться. Государство даже не соблюдает собственный указ, предписывающий отдавать предпочтение продукции национальных фабрик при государственных закупках. Единственные успехи, которыми правительство гордится в этой области, – это заводы Coca Cola, Crush и Pepsi Cola, открытые в конце 1966 года как «вклад» США в развитие парагвайской экономики.

Государство заявляет, что будет участвовать в создании предприятий «только в случае отсутствия интереса со стороны частного сектора», а Центральный банк Парагвая сообщает Международному валютному фонду, что «принял решение внедрить режим свободного валютного рынка и отменить ограничения на торговлю и валютные операции» [48]. Брошюра, изданная Министерством промышленности и торговли, информирует инвесторов, что страна предоставляет «особые льготы для иностранного капитала». Иностранные компании освобождаются от уплаты налогов и таможенных пошлин «для создания благоприятного инвестиционного климата». Через год после открытия своего филиала в Асунсьоне National City Bank из Нью-Йорка полностью возвращает вложенный капитал. Иностранные банки, безраздельно владеющие всеми сбережениями, предоставляют Парагваю иностранные займы под заклад суверенитета, еще сильнее уродуя экономику страны. В сельской местности 1,5 % землевладельцев владеют 90 % возделываемой земли, при этом обрабатывается менее 2 % всей территории страны. Официальный план освоения земель в треугольнике Каагуасу сулит голодающим крестьянам скорее могилы, чем процветание [49].

Тройственный союз по-прежнему действует вполне успешно.

Плавильные печи Ибикуй, где ковались пушки для защиты отечества, стояли на месте, которое теперь называется «Мина-куэ», что на языке гуарани означает «Здесь была шахта».

Там, среди болот и комаров, рядом с остатками рухнувшей стены, до сих пор лежит основание дымовой трубы, которую захватчики взорвали сто лет назад динамитом, и видны гниющие куски железа от разрушенных механизмов. В окрестностях живут несколько оборванных крестьян, которые даже не знают, что за война принесла эти разрушения. Однако они говорят, что иногда по ночам слышат шум машин и стук молотков, грохот пушек и крики солдат.