Примечание[107]

Протекционизм против свободной торговли, страна против порта – такая борьба разгорелась, превратившись, по сути, в гражданскую войну, в XIX веке в Аргентине. Буэнос-Айрес, который в XVII веке был не более чем большой деревней с четырьмя сотнями домов, после Майской революции и обретения независимости захватил власть над всей страной. Он был единственным портом, и через его «каудинские вилки» должны были проходить все товары, ввозимые в страну и вывозимые из нее. Искажения, которые гегемония Буэнос-Айреса наложила на страну, четко видны в наши дни: столица вместе с ее пригородами охватывает более трети всего населения Аргентины и оказывает на провинции разнообразные формы эксплуатации. В то время Буэнос-Айрес владел монополией на таможенные доходы, банки и выпуск валюты, стремительно процветая за счет внутренних провинций. Практически все доходы Буэнос-Айреса поступали от национальной таможни, которую порт узурпировал в свою пользу, и более половины этих доходов направлялось на военные расходы против провинций, которые таким образом платили за собственное уничтожение [29].

Из Торговой палаты Буэнос-Айреса, основанной в 1810 году, англичане направляли свои телескопы, чтобы следить за движением кораблей, и снабжали жителей города тонкими тканями, искусственными цветами, кружевами, зонтиками, пуговицами и шоколадом, в то время как поток английских пончо и стремян чинил разрушения в глубине страны. Чтобы оценить важность, которую мировой рынок в то время придавал коже из региона Рио-де-ла-Плата, нужно перенестись в эпоху, когда мысль о пластмассах и синтетических покрытиях даже не забрезжила в головах химиков. Плодородные прибрежные равнины были идеальным местом для крупномасштабного животноводства. В 1816 году был открыт новый метод, позволявший бесконечно долго сохранять кожу с помощью обработки мышьяком; при этом процветали и множились предприятия по засолке мяса. Бразилия, Антильские острова и Африка открывали свои рынки для импорта тасахо (вяленого мяса), и по мере того, как соленое мясо, нарезанное сухими полосками, завоевывало иностранных потребителей, аргентинцы замечали изменения. Были введены налоги на внутреннее потребление мяса, в то время как экспорт освобождался от пошлин; за несколько лет цена на быков утроилась, а земельные участки в поместьях резко выросли в цене. Гаучо, привыкшие свободно охотиться на быков под открытым небом, на необъятной пампе без оград, чтобы съесть только вырезку, а остальное выбросить, с обязательством лишь сдавать кожу владельцу земли, столкнулись с переменами. Реорганизация производства предполагала подчинение кочевых гаучо новой форме зависимости: указ 1815 года постановил, что любой сельский житель, не имеющий собственности, будет считаться слугой и обязан каждые три месяца предъявлять документ, подписанный своим хозяином. Либо он становился слугой, либо бродягой, а бродяг насильно забирали в пограничные батальоны [30]. Гордый креол, который служил пушечным мясом в патриотических армиях, превратился в изгоя, жалкого рабочего или солдата в форте. Или же он восставал с копьем в руке, поднимаясь в вихре монтонерос [31]. Этот непокорный гаучо, лишенный всего, кроме славы и храбрости, поднимался в кавалерийские атаки, которые снова и снова шли навстречу прекрасно вооруженным регулярным армиям Буэнос-Айреса. С появлением капиталистического поместья в плодородной пампе прибрежных районов вся страна оказалась на службе экспорта кожи и мяса, что шло рука об руку с диктатурой свободной торговли, установленной портом Буэнос-Айреса. Уругваец Хосе Артигас, вплоть до своего поражения и изгнания, был самым проницательным из вождей-каудильо, возглавлявших борьбу креольских масс против торговцев и землевладельцев, связанных с мировым рынком. Однако много лет спустя Фелипе Варела, местный каудильо, все же смог поднять на севере Аргентины крупное восстание, потому что, как говорилось в его воззвании, «быть провинциалом – значит быть нищим без родины, без свободы, без прав». Его восстание нашло мощный отклик во всех внутренних провинциях страны. Он был последним монтонеро; он умер, больной туберкулезом и в нищете, в 1870 году [32]. Защитник идеи «Американского Союза» – проекта возрождения раздробленной Patria Grande (Великой Родины) – все еще считается бандитом, как до недавнего времени считался таковым Артигас, судя по аргентинской истории, которую преподают в школах.

Фелипе Варела родился в маленьком городке, затерянном среди гор Катамарки, и видел нищету своей провинции, разоренной великолепным и далеким портом. В конце 1824 года, когда Вареле было три года, Катамарка не смогла оплатить расходы делегатов, отправленных на Конституционный конгресс, который состоялся в Буэнос-Айресе. В таком же положении находились Мисьонес, Сантьяго-дель-Эстеро и другие провинции. Депутат от Катамарки Мануэль Антонио Асеведо осудил «зловещие перемены», к которым привел наплыв иностранных товаров: «Катамарка с некоторых пор и по сегодняшний день видит, как ее сельское хозяйство не покрывает даже вложенных в него затрат; видит промышленность, на которую нет достаточного спроса, чтобы поддерживать тех, кто ее развивает, и торговлю, которая почти в полном упадке» [33]. Представитель провинции Корриентес бригадный генерал Педро Ферре так в 1830 году резюмировал возможные последствия протекционизма, который он поддерживал: «Да, без сомнения, немногочисленные состоятельные люди пострадают, потому что им придется отказаться от изысканных вин и ликеров за своим столом… Малообеспеченные классы не заметят большой разницы в винах и ликерах, которые они сейчас пьют, кроме как в цене, и сократят потребление, что, как мне кажется, не принесет им большого вреда. Наши соотечественники не будут носить английские пончо, не будут использовать болас и лассо, сделанные в Англии; мы не будем одеваться в то, что изготовлено за границей, и не станем использовать другие товары, которые можем производить и сами. Зато мы облегчим положение целых городов на нашей земле, и нас больше не будет преследовать мысль о страшной бедности, на которую они сегодня обречены» [34].

Стремясь сделать важный шаг к восстановлению разорванного войной национального единства, в 1835 году правительство Хуана Мануэля де Росаса приняло таможенный закон с ярко выраженным протекционистским характером. Закон запрещал импорт изделий из железа и жести, конского снаряжения, пончо, поясов, шерстяных или хлопковых фах, матрасов, фермерских продуктов, колес для экипажей, сальных свечей и гребней, а также облагал высокими пошлинами ввоз карет, обуви, шнурков, одежды, седел, сухофруктов и алкогольных напитков. Мясо, перевозимое на барках под аргентинским флагом, не облагалось налогом, а национальное шорное дело и выращивание табака поощрялись. Эффекты закона проявились незамедлительно. До битвы при Касеросе, свергнувшей Росаса в 1852 году, реки бороздили шхуны и корабли, построенные на верфях Корриентеса и Санта-Фе. В Буэнос-Айресе насчитывалось более ста процветающих фабрик, а все путешественники единодушно отмечали высокое качество тканей и обуви, производимых в Кордове и Тукумане, сигарет и изделий ручной работы из Сальты, а также вин и крепких напитков из Мендосы и Сан-Хуана. Мебельное производство Тукумана экспортировалось в Чили, Боливию и Перу [35]. Десять лет спустя после принятия закона военные корабли Англии и Франции пушечным огнем разрушили цепи, натянутые через реку Парану, чтобы открыть навигацию по внутренним рекам Аргентины, которые Росас держал полностью закрытыми. За вторжением последовала блокада. Десять петиций от промышленных центров Йоркшира, Ливерпуля, Манчестера, Лидса, Галифакса и Брадфорда, подписанные полутора тысячей банкиров, торговцев и промышленников, настоятельно призывали английское правительство принять меры против ограничений, наложенных на торговлю в регионе Ла-Плата.

Блокада выявила ограничения национальной промышленности, которая не могла удовлетворить внутренний спрос – эти ограничения сохранились, несмотря на прогресс, достигнутый благодаря таможенному закону. На самом деле с 1841 года протекционизм постепенно ослабевал вместо того, чтобы усиливаться. Росас, как никто другой, отражал интересы владельцев поместий и мясозасолочных предприятий провинции Буэнос-Айрес. Не существовало и не возникло буржуазии, способной повлиять на развитие подлинного и сильного национального капитализма. Экономическая жизнь страны вращалась вокруг крупных поместий, и никакая промышленная политика не могла проводиться независимо и энергично без свержения всемогущества крупных экспортирующих латифундий. В душе Росас всегда оставался верен своему классу. «Самый искусный наездник всей провинции», гитарист и танцор, великолепный укротитель лошадей, который в грозовые и беззвездные ночи мог определить направление, жуя травинки, чтобы понять, откуда дует ветер, был крупным землевладельцем, производившим вяленое мясо и кожу [36]. Землевладельцы сделали его своим лидером. «Черная легенда», исказившая позднее его образ, не может скрыть национальный и народный характер многих его правительственных мер [37]. Однако классовые противоречия объясняют отсутствие динамичной и последовательной промышленной политики, которая выходила бы за рамки «таможенной хирургии» в правлении каудильо, представлявшего интересы скотоводов. Это отсутствие не может быть приписано нестабильности и лишениям, связанным с национальными войнами и иностранной блокадой. В конце концов, в разгар революционного вихря 20 лет назад Хосе Артигас смог сформулировать свои индустриалистские и интеграционные принципы, сопровождаемые глубокой аграрной реформой.

Уругвайский политик и историк Вивиан Триас в своем серьезном исследовании сравнил протекционизм Росаса с циклом мер, принятых Артигасом с 1813 по 1815 год на Восточном берегу[108], чтобы добиться подлинной независимости территории вице-королевства Рио-де-ла-Плата [38]. Росас не запретил иностранным торговцам заниматься внутренней торговлей, не вернул стране доходы от таможенных сборов, которые Буэнос-Айрес продолжал узурпировать, и не положил конец диктатуре единственного порта. С другой стороны, национализация внутренней торговли и разрушение портового и таможенного монополизма Буэнос-Айреса наряду с аграрным вопросом были ключевыми пунктами политики Артигаса. Тот выступал за свободное судоходство по внутренним рекам, но Росас никогда не открывал провинциям этот путь к международной торговле – он также оставался верным своей привилегированной провинции. Несмотря на все эти ограничения, национализм и популизм «голубоглазого гаучо» продолжают вызывать ненависть среди господствующих классов Аргентины. Росас до сих пор считается «предателем родины» в соответствии с законом 1857 года, который все еще действует, а страна по-прежнему отказывается предоставить национальную могилу для его останков, захороненных в Европе. Его официальный образ – это образ убийцы.

Пережив ересь Росаса, олигархия вновь вернулась к прежнему образу жизни. В 1858 году президент директивной комиссии сельскохозяйственной выставки открыл мероприятие следующими словами: «Мы пока еще в младенческом возрасте, а потому довольствуемся скромной идеей отправлять на европейские рынки наши продукты и сырье, чтобы получать их переработанными с помощью мощных средств, которыми располагают другие страны. Европе нужно сырье, чтобы превращать его в роскошные изделия» [39].

Выдающийся Доминго Фаустино Сармьенто[109] и другие либеральные писатели видели в крестьянских montoneras лишь символ варварства, отсталости и невежества, анахронизм пасторальных кампаний по сравнению с цивилизацией, которую воплощал город: пончо и чирипа против фрака; копье и нож против регулярной армии; неграмотность против школы [40]. В 1861 году Сармьенто писал историку и государственному деятелю Бартоломе Митре: «Не пытайтесь экономить кровь гаучо, это единственное, что в них есть человеческого. Это удобрение, которое нужно использовать на благо страны». Такое презрение и ненависть показывали отрицание собственного народа, что, конечно, находило отражение в экономической политике. «Мы не промышленники и не мореплаватели, – утверждал Сармьенто, – и Европа будет еще долгое время снабжать нас своими изделиями в обмен на наше сырье» [41].

Президент Бартоломе Митре (1862–1868) в 1862 году начал жестокую войну против провинций и их последних вождей-каудильо. Сармьенто был назначен командующим армией, и войска отправились на север, чтобы убивать гаучо, «двуногих животных столь порочного характера». В Ла-Риохе Пеньялоса, генерал равнин, по прозвищу «Чачо», занявший к тому времени Мендосу и Сан-Хуан, стал одним из последних оплотов восстания против диктатуры порта. В Буэнос-Айресе решили, что с ним пора покончить. Пеньялосе отрубили голову и выставили ее на всеобщее обозрение посреди Пласа-де-Ольта. Железная дорога и автодороги довершили разорение Ла-Риохи, начавшееся с революции 1810 года: свободная торговля вызвала кризис ремесел и усугубила непреодолимую бедность региона. В XX веке крестьяне Ла-Риохи покинули свои деревни в горах и на равнинах и отправились в Буэнос-Айрес в надежде найти там работу. Однако, подобно нищим крестьянам из других провинций, они дошли лишь до порога города. В пригородах переселенцы нашли себе место рядом с 700 000 обитателей вилл мизерии (трущоб) и кое-как жили на крохи, которые им доставались от пирога огромной столицы. «Вы замечаете, как изменились те, кто уехал и возвращается, чтобы навестить оставшихся?» – спросили несколько лет назад социологи у 150 оставшихся жителей одной деревни Ла-Риохи. Те, кто остался, с завистью отметили, как преобразились уехавшие в Буэнос-Айрес, как изменилась их одежда, манеры и речь. Некоторые даже сочли, что они стали «более белыми» [42].