Сельскохозяйственное производство из расчета на душу населения в Латинской Америке сегодня ниже, чем накануне Второй мировой войны. С тех пор прошло более 30 лет. В мире за этот период производство продовольствия выросло, тогда как на наших землях оно сократилось. Причина отсталости латиноамериканского сельского хозяйства кроется в расточительстве рабочей силы, доступной земли, капитала, продукции и, прежде всего, исторических возможностей для развития. Почти во всех странах Латинской Америки латифундии и их «бедные родственники» минифундии сдерживают рост сельского хозяйства и развитие экономики в целом. Режим землепользования накладывает отпечаток на режим производства: 1,5 % латиноамериканских фермеров владеют половиной всех пахотных земель, и Латинская Америка тратит более полумиллиарда долларов в год, покупая за рубежом продукты питания, которые она могла бы без труда производить на своих огромных и плодородных землях. Лишь 5 % от общей площади земли обрабатывается – это самая низкая доля в мире и, как следствие, показатель самой большой степени расточительности [118]. На немногих обработанных землях урожайность, в дополнение ко всему, очень низкая. Современные производственные технологии, практически монополизированные крупными сельскохозяйственными предприятиями, большинство из которых принадлежат иностранцам, используются таким образом, что вместо улучшения почв истощают их и отравляют ради максимальной прибыли в кратчайшие сроки [119].
Порой латифундия, будто король-солнце, становится центром созвездия власти, которое, используя удачное выражение венесуэльского экономиста Доминго Маса Савалы, увеличивает число голодных, но не производство хлеба [120]. Вместо того чтобы привлекать рабочую силу, латифундия ее вытесняет: за 40 лет численность сельскохозяйственных рабочих в Латинской Америке сократилась более чем на 20 %. Всегда найдутся технократы, готовые утверждать, применяя готовые шаблонные рецепты, что это показатель прогресса: ускоренная урбанизация, массовый переезд сельского населения. Безработные, которых система неустанно «выплевывает», действительно устремляются в города и расширяют их трущобы. Но фабрики, которые также выбрасывают безработных по мере модернизации, не предлагают приюта этой избыточной и неквалифицированной рабочей силе. Технологический прогресс в сельской местности лишь обостряет проблему. Доходы землевладельцев растут благодаря внедрению более современных методов эксплуатации их собственности, но все больше рабочих рук остаются без дела, а разрыв между богатыми и бедными становится все больше. Например, внедрение механизированного оборудования сокращает больше сельских рабочих мест, чем создает. Латиноамериканцы, производящие еду от восхода до заката, обычно страдают от недоедания: их зарплата ничтожна, а доходы, которые генерирует сельское хозяйство, тратятся в городах или уходят за границу. Современные технологии, увеличивающие скудную урожайность почвы, но оставляющие нетронутым существующий режим собственности, конечно, могут способствовать общему прогрессу, но не приносят блага крестьянам. Их зарплаты не растут, как не растет и заинтересованность в более обильных урожаях. В сельской местности очень многие живут в бедности и лишь немногие богаты. Над убогими пустошами летают частные самолеты, на морских курортах процветает безудержная роскошь, а Европа кишит латиноамериканскими туристами, у которых карманы набиты деньгами – эти люди пренебрегают обработкой своей земли, но не забывают о «духовном обогащении».
Швейцарский историк Пауль Байрох связывает главную слабость экономики стран третьего мира с тем фактом, что их средняя сельскохозяйственная продуктивность достигает лишь половины уровня, которого страны, ныне развитые, достигли накануне промышленной революции [121]. И в самом деле, для гармоничного расширения промышленности требуется значительное увеличение производства продуктов питания и сельскохозяйственного сырья. Первого, потому что города растут и едят; второго – для заводов и для экспорта, чтобы сократить импорт сельхозпродукции и увеличить экспорт, собирая валюту, необходимую для развития. Система латифундий и минифундий, однако, ведет к ослаблению внутреннего рынка потребления, без расширения которого зарождающаяся промышленность оказывается в затруднении. Нищенские зарплаты в сельской местности и все растущая армия безработных лишь усугубляют проблему: сельские мигранты, стучащиеся в двери городов, снижают общий уровень заработной платы работников.
С тех пор как «Союз ради прогресса» провозгласил во всеуслышание необходимость проведения аграрной реформы, олигархия и технократия не перестают разрабатывать проекты. Десятки проектов – толстых, тонких, многословных, кратких – дремлют на полках парламентов всех латиноамериканских стран. Аграрная реформа больше не является запретной темой: политики выяснили, что лучший способ избегать действия – постоянное обсуждение проблемы. Между тем процессы одновременной концентрации и раздробления земельной собственности продолжают свое триумфальное шествие в большинстве стран. Однако начинают появляться и исключения.
Ведь сельская местность – это не только очаг бедности, но и очаг бунта, даже если острая социальная напряженность часто скрыта, замаскирована кажущейся покорностью масс. Например, северо-восток Бразилии на первый взгляд кажется оплотом фатализма, где жители принимают смерть от голода так же спокойно, как наступление ночи в конце каждого дня. Но не так уж давно, в конце концов, были мистические взрывы, когда жители северо-востока сражались вместе со своими мессиями, эксцентричными апостолами, поднимая кресты и ружья против армии, чтобы принести на эту землю царство небесное. Были и яростные волны насилия со стороны кангасейрос – фанатиков и бандитов. В Бразилии идеалисты и мстители всегда шли рядом, сопровождая слепую лавину протеста отчаявшихся крестьян [122]. Позже крестьянские союзы переняли и углубили эти традиции борьбы.
Военная диктатура, захватившая власть в Бразилии в 1964 году, не замедлила объявить о проведении аграрной реформы. Бразильский институт аграрной реформы, как отметил бразильский писатель и журналист Пауло Шиллинг, представляет собой уникальный случай в мире: вместо того чтобы распределять землю среди крестьян, он занимается их изгнанием, возвращая крупным землевладельцам участки, которые были самовольно захвачены или экспроприированы предыдущими правительствами. В 1966 и 1967 годах, до того как цензура прессы была ужесточена, газеты часто сообщали о захватах, поджогах и преследованиях, которые полиция проводила по приказу этого усердно трудящегося института. Другая аграрная реформа, достойная упоминания в антологии, была проведена в Эквадоре в 1964 году. Правительство распределяло только неплодородные земли, одновременно способствуя концентрации земель высокого качества в руках крупных землевладельцев. Половина земель, распределенных в рамках аграрной реформы в Венесуэле с 1960 года, принадлежала государству; крупные коммерческие плантации остались нетронутыми, а пострадавшие от экспроприации землевладельцы получили такие высокие компенсации, что извлекли из этого значительные выгоды и приобрели новые земли в других регионах.
Аргентинский диктатор Хуан Карлос Онгания был близок к тому, чтобы досрочно завершить свое правление на два года раньше, когда в 1968 году попытался ввести новый налоговый режим для сельскохозяйственных земель. Проект предполагал обложение налогом неплодородных «пустующих равнин» более высокими ставками, чем обрабатываемые площади. Аргентинская земельная олигархия подняла шум, мобилизовала своих сторонников в генеральном штабе, и Онгания был вынужден отказаться от своих «еретических» намерений. Аргентина, как и Уругвай, обладает естественно плодородными пастбищами, которые благодаря мягкому климату позволили стране достигнуть относительного процветания в Латинской Америке. Однако эрозия безжалостно разрушает обширные равнины, которые не используются ни для посевов, ни для выпаса скота. То же самое происходит со значительной частью миллионов гектаров, выделенных под экстенсивное скотоводство. Как и в Уругвае, хотя и в меньшей степени, экстенсивное земледелие лежит в основе кризиса, потрясшего аргентинскую экономику в 1960-х годах. Аргентинские землевладельцы не проявляют достаточного интереса к внедрению технических инноваций в сельском хозяйстве. Производительность остается низкой, потому что так выгоднее; закон прибыли сильнее всех остальных законов. Расширение земельных владений за счет покупки новых участков оказывается более прибыльным и менее рискованным решением, чем внедрение современных технологий для интенсивного производства [123].
В 1931 году Общество землевладельцев противопоставляло трактору лошадь. «Фермеры-скотоводы! – провозглашали его руководители. – Обрабатывая поля с помощью лошадей, вы защищаете свои интересы и интересы страны!» И даже 20 лет спустя оно продолжало уверять, как сказал один известный военный: «Легче накормить лошадь травой, чем залить бензин в бак тяжелого грузовика» [124]. Согласно данным ЭКЛАК, в Аргентине, пропорционально площади пахотных земель, тракторов в 16 раз меньше, чем во Франции, и в 19 раз меньше, чем в Великобритании. Потребление удобрений на душу населения также в 140 раз меньше, чем в Западной Германии [125]. Урожайность пшеницы, кукурузы и хлопка в аргентинском сельском хозяйстве значительно ниже, чем в развитых странах.
Хуан Доминго Перон[83] бросил вызов интересам аргентинской землевладельческой олигархии, когда ввел устав для рабочих и обязательное соблюдение минимальной заработной платы в сельском хозяйстве. В 1944 году Общество землевладельцев заявило: «При установлении уровня заработной платы первоочередной задачей является определение стандартов жизни обычного рабочего. Иногда их материальные потребности настолько ограничены, что излишки направляются на социально малоинтересные цели». Общество землевладельцев продолжает говорить о рабочих так, как будто рассуждает о животных, а их обмен мнениями о скромных потребностях рабочих невольно дает ключ к пониманию ограничений для развития аргентинской промышленности: внутренний рынок недостаточно расширяется и углубляется. Экономическая политика, проводимая Пероном, так и не смогла сломать структуру сельскохозяйственной отсталости. В июне 1952 года, выступая в театре «Колон», Перон опроверг слухи о своих намерениях провести аграрную реформу. На это Общество землевладельцев официально откликнулось: «Великолепно сказано».
В Боливии благодаря аграрной реформе 1952 года заметно улучшилось питание в обширных сельских районах Альтиплано, и настолько, что даже были зафиксированы изменения в росте крестьян. Однако в целом население Боливии по-прежнему потребляет лишь около 60 % необходимых белков и пятую часть необходимого кальция для поддержания минимально приемлемого уровня рациона питания, а в сельских районах дефицит еще более выражен, чем в этих средних показателях. Нельзя сказать, что аграрная реформа потерпела неудачу, но распределение высокогорных земель не изменило положения дел: Боливии и по сей день приходится тратить пятую часть валютных поступлений на импорт продовольствия из-за рубежа.
Аграрная реформа, проводимая с 1969 года перуанским военным правительством, являет собой опыт глубоких преобразований. Что касается экспроприации некоторых чилийских латифундий правительством Эдуардо Фрея, президента Чили с 1964 по 1970 год, то справедливо будет признать, что она открыла путь к радикальной аграрной реформе, которую новый президент Сальвадор Альенде проводит в те минуты, когда я пишу эти строки[84].