Ровно через сто лет после оглашения земельного законодательства Артигаса Эмилиано Сапата начал проводить глубокую аграрную реформу на юге Мексики, где он установил революционную власть.

Пятью годами ранее диктатор Порфирио Диас с размахом отпраздновал сто лет со дня «Клича Долорес»[79]: этот праздник отмечали элегантные кабальеро в смокингах, высшие слои мексиканского общества, которые игнорировали реальную Мексику, чья нищета питала их великолепие. В республике изгоев со времен исторического восстания священника Мигеля Идальго доходы рабочих не выросли ни на цент. К 1910 году чуть более 800 латифундистов, многие из которых были иностранцами, владели почти всей территорией страны. Это были городские господа, которые жили в столице или в Европе и лишь изредка посещали свои поместья, где ночевали, укрывшись за высокими каменными стенами с массивными контрфорсами [107]. А снаружи, за стенами, в глинобитных бараках ютились рабочие. Из общей численности населения 15 миллионов 12 миллионов человек зависели от сельских заработков; дневной заработок практически полностью выплачивался товарами в хозяйских лавках, где цены на фасоль, муку и спиртное были баснословно завышены. Тюрьма, казарма и церковь без устали боролись с «природными недостатками» индейцев, которые, по словам одного из представителей знатной семьи того времени, «были прирожденными лентяями, пьяницами и ворами». Рабство, в которое работника обращали наследственными долгами или законным договором, было фактической системой труда на плантациях хенекена в Юкатане, на табачных плантациях в Национальной долине, в лесных и фруктовых лесах Чьяпаса и Табаско, а также на плантациях каучука, кофе, сахарного тростника, табака и фруктов в Веракрусе, Оахаке и Морелосе. Джон Кеннет Тернер, американский писатель, в своем рассказе о посещении Мексики сообщал, что «Соединенные Штаты фактически превратили Порфирио Диаса в политического вассала, а Мексику – в порабощенную колонию» [108]. Американские капиталисты получали, прямо или косвенно, от сотрудничества с диктатурой крупные прибыли. «Американизация Мексики, которой так гордится Уолл-стрит, – писал Тернер, – осуществляется как будто месть со стороны США».

К 1845 году Соединенные Штаты аннексировали мексиканские территории Техас и Калифорнию, где под предлогом цивилизации восстановили рабство. В войне Мексика также потеряла нынешние штаты Колорадо, Аризона, Нью-Мексико, Невада и Юта – более половины своей территории. Захваченная земля равнялась площади современной Аргентины. С тех пор бытует выражение: «Бедная Мексика! Так далеко от Бога и так близко к Соединенным Штатам». Оставшаяся часть страны позже подверглась нашествию американских инвестиций в медь, нефть, каучук, сахар, банки и транспорт. Американский трест по производству канатов (American Cordage Trust), дочерняя компания Standard Oil, был напрямую связан с истреблением индейцев майя и яки на плантациях хенекена на Юкатане – концентрационных лагерях, где мужчин и детей покупали и продавали, как скот. Именно эта компания скупала более половины произведенного хенекена, поскольку ей было выгодно держать цены на волокно низкими. Иногда эксплуатация рабского труда была, как выяснил Тернер, прямой. Один американский управляющий рассказал ему, что платил по 50 песо за каждого завербованного рабочего: «И мы держим их, пока они не погибнут… Меньше чем за три месяца мы хороним более половины из них» [109].

В 1910 году настало время расплаты. Мексика взяла в руки оружие и поднялась против Порфирио Диаса. На юге восстание возглавил аграрный лидер – Эмилиано Сапата, самый искренний из революционных вождей, самый преданный делу бедных, самый искренний в своем стремлении к социальной справедливости.

Последние десятилетия XIX века стали временем жестоких лишений для сельских общин по всей Мексике. В городах и деревнях штата Морелос шла настоящая охота за землей, водой и рабочими руками, которые требовались для стремительного расширения плантаций сахарного тростника. Сахарные асьенды доминировали в жизни штата, и их процветание способствовало появлению современных перерабатывающих заводов, крупных винокурен и железнодорожных веток для транспортировки продукции. В общине Аненекуилько, где жил Сапата и к которой он был привязан душой и телом, обездоленные индейские крестьяне отстаивали свое право на землю, которая служила им более семи веков: они жили там еще до прихода Эрнана Кортеса. Тех, кто громко жаловался, отправляли в лагеря принудительного труда на Юкатане. Как и во всем штате Морелос, где плодородные земли принадлежали 17 владельцам, рабочие жили гораздо хуже, чем лошади для игры в поло, которых латифундисты баловали в своих роскошных конюшнях. Закон 1909 года постановил отнять новые земли у их законных владельцев, что еще сильнее разжигало и без того острые социальные противоречия. Эмилиано Сапата, немногословный наездник, известный как лучший укротитель лошадей в штате и заслуживший всеобщее уважение своей честностью и мужеством, стал партизаном. «Следуя за хвостом лошади Сапаты», южане быстро сформировали освободительную армию [110].

Диктатура Диаса пала, и к власти пришел взлетевший на гребне революции Франсиско Мадеро. Однако обещания аграрной реформы быстро растворились в тумане расплывчатых посулов. В день своей свадьбы Сапате пришлось прервать праздник и пойти в бой: правительство отправило войска генерала Викториано Уэрты, чтобы подавить движение повстанцев. В глазах городских «докторов» герой стал «бандитом». В ноябре 1911 года Сапата провозгласил свой «План Аялы», заявив при этом: «Я готов сражаться против всех и всего». В этом плане говорилось, что «подавляющее большинство мексиканских общин и граждан не владеют ничем, кроме земли под их ногами». План предусматривал полную национализацию имущества врагов революции, возвращение земель их законным владельцам, отнятых в результате массового захвата латифундистами, а также конфискацию трети земель у остальных землевладельцев. «План Аялы» стал непреодолимым магнитом, который привлекал тысячи крестьян в ряды аграрного вождя. Сапата разоблачал «подлое намерение» свести революцию лишь к смене лиц в правительстве: революция боролась не за это.

Борьба продолжалась около десяти лет. Сначала против Диаса, затем против Мадеро, позже против убийцы Уэрты и, наконец, против Венустиано Каррансы. Долгие годы войны сопровождались постоянными интервенциями США: морская пехота дважды высаживалась на берег и проводила несколько бомбардировок, дипломаты плели разнообразные политические заговоры, а посол Генри Лейн Уилсон успешно организовал убийство президента Мадеро и его заместителя. Однако смена власти не изменила ярости нападок на Сапату и его последователей, так как они являлись явным выражением классовой борьбы в глубинах национальной революции – реальной угрозой. Правительства и газеты гремели проклятиями против «орд вандалов» генерала из Морелоса. Против Сапаты одна за другой направлялись мощные армии. Поджоги, массовые убийства, опустошение деревень снова и снова оказывались бесполезными. Мужчин, женщин и детей расстреливали или вешали как «шпионов сапатистов», за резней следовали объявления о победе: зачистка прошла успешно. Однако вскоре вновь разгорались костры в кочующих революционных лагерях южных гор. Несколько раз войска Сапаты успешно контратаковали, пробиваясь даже к пригородам столицы. После падения режима Уэрты Эмилиано Сапата и Панчо Вилья, «Аттила Юга» и «Кентавр Севера», победоносно вошли в Мехико и на короткое время разделили власть. В конце 1914 года наступил краткий период мира, позволивший Сапате реализовать в Морелосе аграрную реформу, еще более радикальную, чем провозглашенная в «Плане Аялы». Основатель Социалистической партии и некоторые анархо-синдикалисты оказали значительное влияние на этот процесс: они радикализировали идеологию лидера движения, не отрывая ее от традиционных корней, и обеспечили необходимую организационную структуру.

Цель аграрной реформы заключалась в том, чтобы «раз и навсегда уничтожить несправедливую монополию на землю и создать социальное состояние, которое полностью гарантирует естественное право каждого человека на участок земли, необходимый для собственного выживания и выживания его семьи». Земли возвращались общинам и отдельным лицам, которых лишили собственности с принятием закона о секуляризации 1856 года. Устанавливались максимальные размеры земельных владений в зависимости от климата и природных условий, а владения врагов революции объявлялись национальной собственностью. Эта последняя политическая мера, как и в аграрной реформе Артигаса, имела ярко выраженный экономический смысл: врагами считались латифундисты. Были созданы школы для подготовки специалистов, фабрики по производству инструментов и сельскохозяйственный кредитный банк; сахарные и ликеро-водочные заводы были национализированы и превращены в государственные предприятия. Система местных демократических преобразований передала источники политической власти и средств к существованию в руки народа. Появлялись и распространялись сапатистские школы, организовывались народные комитеты для защиты и продвижения революционных принципов, формировалась и крепла подлинная демократия. Муниципалитеты выступали в качестве базовых единиц управления, и народ избирал свои органы власти, суды и полицию. Военные командиры были обязаны подчиняться воле организованных гражданских общин. Не бюрократы и генералы определяли системы производства и образ жизни. Революция соединялась с традицией, действуя «в соответствии с обычаями и традициями каждого народа… то есть если определенное поселение предпочитало общинный строй, то там создавалась община, а если другое поселение желает разделения земли для признания частной собственности, то землю дробили» [111].

Весной 1915 года все поля Морелоса уже находились под посевами, главным образом кукурузы и других продовольственных культур. Тем временем в Мехико из-за нехватки продовольствия нависла угроза голода. Венустиано Карранса захватил пост президента и также провозгласил аграрную реформу, однако его приближенные быстро присвоили себе ее плоды. В 1916 году они ринулись на столицу штата Морелос Куэрнаваку и другие сапатистские территории. Урожай, который вновь стал приносить плоды, полезные ископаемые, шкуры и кое-какое оборудование, стал отличной добычей для офицеров, продвигавшихся вперед, сжигая все на своем пути и одновременно провозглашая приверженность «восстановлению и прогрессу».

В 1919 году жизнь Эмилиано Сапаты оборвалась в результате заговора и предательства. Тысяча человек, сидевшие в засаде, разрядили в него винтовки. Он погиб в том же возрасте, что и Че Гевара. Однако его пережила легенда: одинокая гнедая лошадь до сих пор скачет через горы на юг. Но его наследие осталось не только в легендах. Весь Морелос поднялся, чтобы «довершить дело реформатора, отомстить за кровь мученика и последовать примеру героя», и страна отозвалась эхом. Со временем, в период президентства Ласаро Карденаса (1934–1940), традиции сапатизма обрели новую жизнь и силу благодаря проведению аграрной реформы по всей Мексике. В частности, во время его правления было экспроприировано 67 миллионов гектаров земли, находившихся в собственности иностранных или национальных компаний, и крестьяне получили, помимо земли, кредиты, образование и средства для организации труда. Экономика и население страны начали стремительно развиваться; сельскохозяйственное производство многократно увеличилось по мере модернизации и индустриализации. Города росли, потребительский рынок разрастался вширь и вглубь.

Однако мексиканский национализм так и не перешел к социализму, а следовательно, как и в других странах, которые не сделали этот решающий шаг, не смог полностью достичь целей экономической независимости и социальной справедливости. Миллион погибших отдали свою кровь за долгие годы революции и войны «более жестокому, суровому и ненасытному Уицилопочтли[80], чем тот, которому поклонялись наши предки: капиталистическому развитию Мексики в условиях подчинения империализму» [112]. Различные исследователи изучали признаки упадка старых идеалов. Мексиканский инженер и экономист Эдмундо Флорес в недавней публикации утверждает, что «в настоящее время 60 % всего населения Мексики имеет доход менее 120 долларов в год и страдает от голода» [113]. Восемь миллионов мексиканцев практически не употребляют в пищу ничего, кроме фасоли, кукурузных лепешек и острого перца [114]. Противоречия системы проявляются не только в событиях вроде убийства 500 студентов в резне на площади Тлателолько[81]. По официальным данным, приведенным Алонсо Агиларом, в Мексике насчитывается около двух миллионов безземельных крестьян, три миллиона детей, которые не получают образования, около 11 миллионов неграмотных и пять миллионов людей, ходящих босыми [115]. Коллективная собственность эхидаториев (общинных крестьян) постоянно раздробляется, и вместе с увеличением числа мелких земельных участков, которые распадаются сами по себе, появилось новое крупное землевладение и новая аграрная буржуазия, занимающаяся масштабным коммерческим сельским хозяйством. Национальные землевладельцы и посредники, которые заняли господствующее положение, обманывая букву и дух законов, сами заняли подчиненное положение, и в одной недавно опубликованной книге указывается, что все они подпадают под объединение термином and Co при компании Anderson Clayton [116]. В той же книге сын Ласаро Карденаса говорит, что «фиктивные латифундии были созданы преимущественно на землях лучшего качества, самых продуктивных».

Писатель Карлос Фуэнтес воссоздал в ретроспективе, начиная со смертного часа, жизнь капитана армии Каррансы, который прокладывает дорогу в жизни, стреляя и проявляя хитрость, как на войне, так и в мирное время [117]. Человек самого скромного происхождения, Артемио Крус с годами оставляет позади идеализм и героизм молодости: он присваивает земли, основывает и множит предприятия, становится депутатом и, строя блестящую карьеру, поднимается к вершинам общества, накапливая богатство, власть и престиж за счет сделок, взяток, спекуляций, дерзких авантюр и кровавой бойни против индейцев. Процесс трансформации персонажа напоминает процесс трансформации партии[82], которая, будучи мощным, но бессильным наследием Мексиканской революции, практически монополизирует политическую жизнь страны в наши дни. Чем выше они поднимались, тем ниже падали.