Грегори Виджел назвал мистера Парамора пессимистом только потому, что, как и многим, ему было неизвестно значение данного термина. Он ошибочно полагал (такие представления характерны для людей, зачатых в печали), будто видящий истинную суть вещей и событий на самом деле видит вещи и события гораздо худшими, чем они есть. Грегори выработал собственную методу смотреть и неукоснительно ей следовал – он скорее вовсе закрыл бы глаза, чем прибег бы к другой методе. Впрочем, хотя Грегори смотрел на вещи иначе, нежели мистер Парамор, нельзя утверждать, что он совершенно не видел их сути. Грегори видел лицо, но, если ему хотелось, чтобы лицо это оставалось чистым, в упор не замечал на нем грязи, ибо жидкая среда его синих глаз имела свойство растворять грязь, и на сетчатку запятнанный образ попадал уже отмытым. Процесс из категории бессознательных задолго до Грегори получил название «идеализация». Вот почему чем больше Грегори размышлял, тем больше крепла в нем мучительная убежденность, что его подопечная вправе быть верной человеку, которого полюбила, и вправе соединить с ним свою жизнь. И лезвие этой убежденности он все глубже вгонял в свою душу.

Около четырех часов того дня, когда миссис Пендайс была в квартире-студии, посыльный доставил Грегори письмо следующего содержания:

«Гринз»

Четверг

Милый Григ, я виделась с Элен Беллью и только что вернулась от Джорджа. Мы все жили будто в дурном сне. Она его не любит – возможно, никогда не любила. Не мне судить, да я и не хочу быть судьей. Она дала ему отставку. От комментариев я бы предпочла воздержаться. Вся эта история, от начала и до конца, – порождение бессмысленной и бездумной взбалмошности. Я пишу тебе, Григ, чтобы ты понял, как обстоят дела, и заклинаю тебя: нынче вечером, если найдется минутка, загляни в клуб Джорджа и дай мне знать, там ли мой сын и каким он тебе показался. Больше мне некого просить об этом. Извини, если этим письмом я причиняю тебе боль.

Твоя любящая кузина

Марджери Пендайс».

Тому, кто смотрит на мир одним глазом и мерит всех на свою мерку; тому, кто не замечает иронии, которая стоит за всеми людскими делами, и не может эту иронию оценить; тому, кто в простоте душевной реагирует на эту иронию искренней улыбкой; тому, кто, будучи повержен иронией, не сознает своего поражения, – всем этим персонажам нипочем удары судьбы, ведь их представление о мире несокрушимо. Удары сыплются, но кольчуга прочна: каждый удар, подобно сломанной стреле, отскакивает и падает наземь. Но вот последняя стрела: она прилетела сверху, угодила в щель между кольчугой и телом, вонзилась в сердце – и раненый восклицает: «Как – это ты? Нет-нет, я в тебя не верю!»

Такие-то люди сделали многое из того, что следовало сделать на этой древней земле, но, пожалуй, еще больше сделали того, что следовало бы переделать.

Когда Грегори вручили письмо, он вникал в обстоятельства жизни одной морфинистки. Письмо он отправил в карман и продолжил работу. Что еще ему оставалось?

– Вот, миссис Шортмен, памятная записка. Пусть эту несчастную заберут на шесть недель. Она выйдет другим человеком.

Миссис Шортмен сидела, худощавой рукой поддерживая худощавое лицо, устремив на Грегори лучистый взор.

– Боюсь, эта женщина утратила понятие о морали, – произнесла миссис Шортмен. – Скажу вам больше, мистер Виджел: я почти уверена, что такого понятия у нее никогда и не было!

– Что вы имеете в виду?

Миссис Шортмен отвела глаза.

– Порой у меня возникает искушение счесть, – заговорила она, – что такие люди существуют на свете, и я задаюсь вопросом, принимаем ли мы данный факт во внимание. Мои детство и юность, как вам известно, прошли в сельской местности. Я хорошо помню одну девушку, дочку нашего викария. Она была очень хорошенькая, эта девушка. Еще до того, как она вышла замуж, о ней рассказывали ужасные вещи. А потом мы узнали, что она развелась, уехала в Лондон, где зарабатывала себе на жизнь игрой на фортепьяно, пока вторично не вышла замуж. Не стану называть ее имени, скажу только, что она очень известная особа и что никто никогда не замечал в ней ни единого проблеска стыда. Если есть одна такая женщина, значит, подобных ей могут быть дюжины, в связи с чем мне иногда кажется, что мы тратим…

– Это я от вас уже слышал, – сухо заметил Грегори.

Миссис Шортмен прикусила губу.

– Кажется, ни сил, ни времени я не жалею, – сказала она.

Грегори живо подошел к ней, взял ее за руку.

– Я знаю, о, я знаю это! – произнес он с чувством.

В углу, отведенном для мисс Мэллоу, яростно застрекотала пишущая машинка. Грегори снял шляпу с крючка и сказал:

– Мне пора. До свидания.

Сердце его начало кровоточить, причем без предупреждения, как это в обычае у сердец; Грегори отчаянно тянуло на свежий воздух. Он не сел в омнибус, не нанял кеб, а шагал пешком – энергично и быстро, и напрягал мозг в попытках понять. Однако мог он только чувствовать. Грегори чувствовал смятение, замешательство, а по временам и пульсацию радости, которой стыдился. Ноги сами несли его в Челси, ибо, сколько бы человек ни устремлял глаза к звездам, на небеса ноги его не доставят, а в случае с Грегори Виджелом район Челси являлся лучшей альтернативой небесам. В своем походе Грегори был не одинок – другие мужчины в больших количествах тоже направлялись в Челси, а многие успели провести там время и возвращались обратно. В тот летний предвечерний час густая толпа текла по лондонским улицам. Встречные глядели на Грегори, Грегори глядел на встречных – но ни он, ни они друг друга по-настоящему не видели, ибо заповедано для человеков лезть не в свои дела. Солнечный свет, от которого щурился Грегори, жарил спины встречным; ветер, что остужал ему спину, дул встречным в лица. Сам беззаботный мир был в пути, впечатывал шаг в мостовую Вселенной – один из миллионов миров, движущихся в Челси, навстречу миллионам тех, что идут обратно…

– Дома ли миссис Беллью?

Грегори вступил в комнату длиной пятнадцать футов, с потолком высотой футов десять; в тесной золоченой клетке – нахохленная канарейка, на раскрытом пианино – партитура оперы, на диване – гора подушек, среди них – женщина с пылающим сердитым лицом. Локти она уперла в колени, подбородок поддерживает ладонью, смотрит в никуда. Комната была прежняя – ничуть не более просторная, с теми же вещами, но Грегори внес с собой нечто, отчего все стало казаться ему другим. Он уселся у окна, старательно избегая смотреть на хозяйку, и заговорил с ней тихо, лишь время от времени возвышая голос, – это сказывались чувства. Грегори начал с истории бедной морфинистки и вдруг выпалил, что ему известно все. Когда прорвались эти слова, он уставился в окно, где попущением застройщика осталась узкая полоса небес. Таким образом, Грегори изловчился и не увидел выражения лица миссис Беллью. А лицо ее выражало надменность и досаду, как будто миссис Беллью думала: «Вы милейший человек, Грегори, но, ради бога, хоть раз в жизни не отгораживайтесь от реальности! Мне это надоело». Не видел Грегори, как Элен Беллью вытянула руки и расставила пальцы – так выпускает когти рассерженная кошка. Грегори сказал миссис Беллью, что не хочет утомлять ее, но всегда будет к ее услугам – пусть пошлет за ним, если он ей понадобится. Смотрел он на ее ноги, чтобы не видеть, как кривятся губы. Он заверил, что она останется для него прежней, и просил отбросить сомнения на этот счет. Он не видел ее улыбки – а между тем улыбка не сходила с губ миссис Беллью все время, пока у нее сидел Грегори. А если бы он эту улыбку и увидел, все равно не сумел бы прочесть, ибо сама жизнь морщила уста женщины, которую Грегори Виджел так и не понял. Он видел только прекрасное создание – предмет его многолетней любовной тоски, и он ушел, и оставил Элен Беллью стоять на пороге с закушенной губой. А поскольку вместе с Грегори покинули комнату и его глаза, он не видел, как Элен Беллью по его уходе плюхнулась на диван, снова уперла локти в колени, поместила подбородок в ладонь и вперила в пространство угрюмый взгляд, какой бывает у поставившего не на ту лошадь…

Со стороны Челси мимо высоких зданий во множестве шли люди. Одни, подобно Грегори, чувствовали любовный голод, другие – голод обыкновенный. Они шли по двое и по трое, группами и в одиночку; кто-то глядел строго себе под ноги, кто-то – прямо перед собой, кто-то возвел глаза к небесам, но в сердце каждого горели мужество и верность – не тому, так другому, – ибо сказано: мужеством и верностью жив человек, держит ли он путь в Челси или идет обратно. Многие из этих людей улыбнулись бы, если бы расслышали бормотание Грегори: «Для меня она – прежняя! Для меня она – прежняя!», а кое-кто и усмехнулся бы.

Близился час, когда у «стоиков» принято ужинать; аккурат к этому часу Грегори был на Пикадилли и мог наблюдать, как «стоики», один за другим, выбираются из кебов и входят в двери своего клуба. Бедняги весь день провели в трудах – кто на ипподроме, кто на крикетной площадке «Херлингемского клуба», кто в Гайд-парке; некоторые посетили Королевскую академию искусств. На каждом лице было написано: «Господь милостив – теперь отдохну!» Многие «стоики» не обедали в надежде сбросить вес, а те, что обедали, не позволили себе всего, что могли бы позволить; кое-кто, впрочем, переел. Но каждое сердце согревала мысль, что упущенное будет наверстано за ужином, ведь бог, покровительствующий «стоикам», воистину милостив и обретается здесь, в их клубе, где-то между кухней и винным погребком. Все «стоики» (ибо «стоические» души неизменно поэтичны) с утра ждали этих часов блаженства, когда можно, с сигарой в зубах, с бокалом доброго вина, предаться мечтанию, которое каждый настоящий «стоик» получает всего шиллингов за пятнадцать, а то и дешевле.

И в это самое время из соседнего тупичка, откуда до бога, обитающего в «Клубе стоиков», было рукой подать, из полуподвала выбрались, свежего воздуха ради, две швеи. Одна явно страдала чахоткой, ибо в свое время не озаботилась тем, чтобы достаточно зарабатывать на хорошее питание, а другая являла все признаки того, что чахотка постигнет и ее, и по той же причине. Швеи стояла на мостовой, глазея на кебы. Отдельные «стоики», скользнув взглядами по этой паре, думали: «Бедные девушки! Вид у них самый жалкий». Три-четыре «стоика» сказали себе: «Безобразие! Выход к нашему клубу для таких вот должен быть заказан! Глядеть на них так неприятно, а сделать ничего нельзя. Они ведь не попрошайничают – стало быть, им и не подашь».

Но большинство «стоиков» вовсе не глядели на швей, зная, что их чувствительные сердца не вынесут столь прискорбного зрелища; вдобавок и аппетит мог испортиться. Не заметил швей и Грегори – так случилось, что в это самое время он поднял взор к небесам, а девушки пересекли улицу и быстро затерялись в толпе, ибо, в отличие от собак, не могли почуять в Грегори своего потенциального благодетеля.

– Мистер Пендайс в клубе, сэр; я велю передать ему, что вы пришли, сэр.

И швейцар, слегка покачиваясь, словно под тяжестью фамилии Виджел, вручил свою ношу посыльному, который с ней и скрылся.

Грегори остался стоять у холодного камина. Он ждал, и во время ожидания ничто не потрясло его. «Стоики» казались такими же, как он сам, вот разве что платье их отличалось куда большим лоском. «Хорошо, что я к ним не принадлежу, – подумал в этой связи Грегори, – а то пришлось бы каждый вечер переодеваться к ужину».

– Мистер Пендайс весьма сожалеет, сэр, но у него сейчас посетитель.

– Благодарю, – бросил Грегори и ушел, прикусив губу.

«Собственно, именно это Марджери и хотела знать, – рассуждал он. – Остальное мне безразлично».

И, забравшись на империал, Грегори снова устремил взор в небеса.

Никаких посетителей у Джорджа не было. Как раненый зверь забирается в свое логово, чтобы зализывать раны, так и Джордж засел у давно облюбованного им окна с видом на Пикадилли. Он застыл, потупив взор, ибо понял: юность прошла безвозвратно. В его упрямом мозгу поворачивались жернова, и воспоминания, все до последнего зернышка, скоро должны были сделаться мукой. «Стоики», которым несносен вид собрата, вот так сидящего в священный час, подходили к Джорджу и спрашивали:

– Пендайс, ужинать собираетесь?

Бессловесные твари никому не сообщают о своих страданиях – тут действует закон молчания. Так было и с Джорджем. Завидев очередного «стоика», он скрипел зубами, а на вопрос отвечал:

– Сейчас приду, старина.