Джордж так и не явился, чтобы повести свою матушку в театр, и та, чей день прошел в страстном ожидании вечера, провела этот вечер частью в гостиной, среди предметов мебели, ни за одним из которых не было известной ей истории, а частью в столовой, где по двое, трое и четверо ужинали другие постояльцы; смотреть на них миссис Пендайс могла, говорить с ними – нет. Впрочем, она и не чувствовала потребности в разговоре, ибо нынче колесо жизни проехалось и по ее трепетному изумлению, и по надеждам: и те и другие упокоились у нее в груди. Ночь поднесла миссис Пендайс чашу, полную горького одиночества и ощущения тщеты, и миссис Пендайс пила из этой чаши до рассвета, и только краткий перерыв на сон был ей дозволен. Но еще горше оказалось осознание: «Я не нужна Джорджу, я ничем не могу ему помочь!»

За утешением ее сердце обращалось к прежним временам, когда Джордж не мог без нее обойтись. Но они давно миновали, те времена полотняных костюмчиков и незамысловатых желаний Джорджа. Тогда в ее власти было исполнять эти желания – она, и только она, резала на кусочки ананас, распоряжалась, чтобы принесли в комнаты старый Бенсонов хлыст, ежедневно читала вслух «Школьные годы Тома Брауна»[71], врачевала «эллиманом» растянутые лодыжки, подтыкала одеяло.

Той ночью миссис Пендайс открылось с неумолимой ясностью, что Джордж перестал в ней нуждаться, как только отправился в закрытую школу. В течение долгих лет она убеждала себя, что нужна сыну не менее, чем раньше. Эти заклинания вошли в ее жизнь, как утренние и вечерние молитвы, и вот она обнаружила, что занималась самообманом. Однако и теперь, лежа в постели без сна, миссис Пендайс еще пыталась верить – ибо такова была ее судьба с того дня, когда она произвела на свет первенца. Второй сын, дочери – она любила их, конечно, любила, но иначе, проще, не испытывая острой потребности быть для них незаменимой. Это чувство томило ее только в случае с Джорджем.

Уличные шумы наконец-то смолкли; миссис Пендайс удалось поспать часа два, пока они не возобновились. Она лежала прислушиваясь. Шумы и мысли переплелись в ее измотанном разуме, стали одной огромной паутиной усталости. Все бессмысленно и бесполезно, думалось ей, а виной тому прискорбное нежелание и неумение понять ближнего. Словом, в миссис Пендайс постепенно уничтожалась вера в силу невозмутимости, лелеемая в потаенных глубинах ее сердца. Оса, спозаранку разбуженная сладкими ароматами, что исходили от туалетного столика, зашевелилась в уголке, где провела ночь, вылетела, принялась кружить над кроватью. Миссис Пендайс опасалась ос; она улучила момент, когда осиное внимание переключилось, осторожно встала, взяла конверт для ночной сорочки и махала им до тех пор, пока оса, сообразив, что имеет дело с истинной леди, не улетела прочь. Снова улегшись в постель, миссис Пендайс подумала: «Люди поднимают панику, завидев осу; оса жалит, ее прихлопывают – как это нелепо». Она и не подозревала, что резюмирует этой фразой все свои соображения насчет страданий.

Она позавтракала у себя в номере, все еще не имея вестей от Джорджа. Затем, не то чтобы надеясь на нечто конкретное, но скорее повинуясь чутью, решила нанести визит миссис Беллью, но сначала повидаться с мистером Парамором. Миссис Пендайс смутно представляла себе, в котором часу деловые люди начинают работу, и поэтому оставалась в номере до одиннадцати утра. В двенадцатом часу она села в кеб и попросила ехать помедленнее, в связи с чем кебби поехал быстрее обыкновенного. На Лестер-сквер оказалась пробка – этим маршрутом везли важную особу. На тротуарах толпились простые лондонцы с пылкими сердцами и полупустыми желудками; при появлении важной особы послышались приветственные возгласы. Миссис Пендайс глядела во все глаза – она тоже была охотница до зрелищ.

Толпа рассосалась, кеб поехал дальше.

До сих пор миссис Пендайс не бывала в приемных деловых людей рангом выше зубного врача. Ей сразу дали «Таймс», которую она не могла читать, потому что очень волновалась. В открытую дверь она видела ряд комнат со стеллажами под самый потолок; на стеллажах этих стояли книги в кожаных переплетах и черные жестяные ящики (на каждом – белая буква). Над стопками исписанной бумаги сидели молодые люди. До миссис Пендайс доносилось непрестанное пощелкивание («Что бы это могло быть?» – думала она), а также специфический запах кожи и дезинфицирующего средства, от которого она морщилась. Рыжеватый юноша с пером в руке, проходя мимо, взглянул на миссис Пендайс с любопытством и тут же отвел глаза. А ей вдруг стало жалко и его, и остальных юношей, корпящих над бумажками, и молнией мелькнула мысль: «Все потому, что люди не могут договориться!»

Наконец миссис Пендайс провели к мистеру Парамору. В его просторном пустоватом кабинете царил дух былого величия. Миссис Пендайс уселась и стала смотреть на три нежно-розовые розы сорта «La France» в высоком бокале. У нее было чувство, что она никогда не решится заговорить.

Мистер Парамор имел лицо чистое, загорелое. Брови его походили формой на крючки для подвешивания над огнем чайников; они были цвета железа, как и волосы, зачесанные над высоким лбом. Миссис Пендайс дивилась, почему мистер Парамор выглядит лет на пять моложе Хораса, в то время как он старше, и лет на десять моложе Чарлза, в то время как Чарлз из них троих самый молодой. Глаза мистера Парамора, от рождения также цвета железа, в результате неких внутренних процессов духовного характера приобрели цвет стали. Хоть и невеселые, они тоже казались молодыми, а что до улыбки, которая чуть трогала углы его рта, так она была почти юношеская.

– Для меня огромное удовольствие видеть вас, – произнес мистер Парамор.

Миссис Пендайс вымучила улыбку.

Мистер Парамор взял бокал с розами и уткнулся в них носом.

– Конечно, вашим они не чета, – сказал он, – но из моих – самые лучшие.

Миссис Пендайс зарделась от удовольствия.

– Мой сад сейчас прелестен… – начала она, но вспомнила, что сада у нее больше нет, и осеклась. Затем она подумала, что, хоть свой сад она потеряла, сад мистера Парамора никуда от него не делся, и поспешно добавила: – Я уверена, мистер Парамор, что ваш сад выглядит восхитительно.

Мистер Парамор выдернул из пачки документов нечто вроде кинжала (приспособление это скрепляло бумаги), взял письмо и протянул миссис Пендайс.

– О да, – сказал он, – мой сад очень хорош. Вот, прочтите: полагаю, это вас заинтересует.

«Беллью против Беллью и Пендайса», – значилось вверху страницы. Миссис Пендайс созерцала эти слова, как будто завороженная их красотой; очень не скоро проникла она в их смысл. Впервые защитный экран неведения, что стоит между смертными и тем, о чем они избегают думать, дал трещину под мощным напором кошмара. Двое мужчин и женщина сцепились, готовые в клочья порвать друг друга, притом у всех на глазах. Женщина и двое мужчин, позабыв про милосердие и доброту, сдержанность и сострадание – про все, благодаря чему жизнь вполне терпима и даже хороша, – затеяли пред целым светом поистине дикарскую свару. Двое мужчин, и один из них – ее сын, а между ними женщина, которую они оба любили! «Беллью против Беллью и Пендайса»! Это дело дополнит комплект прочих прискорбных дел – о них миссис Пендайс время от времени читала, почти презирая себя за любопытство: «Снукс против Снукс и Стайлза», «Хорди против Хорди», «Бетани против Бетани и Свитенгема». Процесс по этому делу станет в один ряд с прочими процессами, участники которых вызывали в миссис Пендайс брезгливую жалость, словно были, бедняги, скованы вместе неким злобным буйным духом, чтобы всякий мог подойти и поглумиться над ними. Сердце миссис Пендайс наполнилось ужасом. Как все это низко, непристойно и вульгарно!

В письме некая юридическая фирма лаконично подтверждала согласие на встречу с мистером Парамором. Миссис Пендайс подняла на него взгляд. Мистер Парамор тотчас бросил черкать на промокашке и произнес:

– Завтра после полудня я встречаюсь с этими людьми. Я предприму все усилия, чтобы урезонить их.

В его глазах миссис Пендайс прочла понимание ее страданий и даже подумала, что мистер Парамор страдает вместе с ней.

– А если… если не получится?

– Тогда я кардинально сменю подход, и пусть они защищаются как умеют.

Миссис Пендайс обмякла в кресле; ей стало казаться, что она вновь ощущает запах кожи и дезинфектора, слышит назойливый стрекот, что сейчас лишится чувств. Чтобы скрыть свою слабость, миссис Пендайс спросила наобум:

– Вот в письме сказано: «Доказательством в суде не является». Что это значит?

Мистер Парамор улыбнулся.

– Такую оговорку мы, юристы, делаем в личной переписке. Это значит, что, когда мы что-то утверждаем, у нас остается право взять свои слова обратно.

Миссис Пендайс, ничего не поняв, выдохнула:

– Ах вон оно что! Ну а тут, в этом деле, что они утверждают?

Парамор поставил локти на стол и, соединив кончики пальцев обеих рук, начал:

– Гм… собственно говоря, в делах, подобных этому, мы – я и противная сторона – все равно что кошка с собакой. Предполагается, что мы друг о друге ничего не знаем и знать не хотим, поэтому, когда один из нас оказывает другому услугу, мы обязаны сохранить лицо и с этой целью заявить: «На самом деле никакой услуги не было». Вы понимаете?

И снова миссис Пендайс выдохнула:

– Ах вон оно что!

– Отдает ограниченностью взглядов, но мы, юристы, за счет этой ограниченности и живем. Если бы люди вдруг вздумали оказывать друг другу снисхождение, не представляю, что сталось бы с нашим братом.

Взгляд миссис Пендайс вновь упал на эти слова: «Беллью против Беллью и Пендайса» – и вновь застыл на них, как завороженный.

– Но вы, кажется, имеете до меня и другое дело? – уточнил мистер Парамор.

Миссис Пендайс вдруг испугалась.

– Ах нет, вовсе нет. Я только хотела узнать, какие шаги вами предприняты. Я здесь, в Лондоне, ради встречи с Джорджем. Вы сказали мне, что я…

Мистер Парамор бросился ей на помощь.

– Да, да, именно так.

– Хорас со мной не поехал.

– Хорошо!

– Он и Джордж не всегда… не в полной мере…

– Ладят? Еще бы – ведь они слишком похожи.

– Вы так думаете? Я никогда не находила…

– Не лицом, нет, не лицом. У них обоих…

Мистер Парамор, вместо того чтобы договорить, улыбнулся, и миссис Пендайс, не знавшая, что с его уст готово было сорваться словцо «пендайсицит», тоже неуверенно улыбнулась.

– Джордж непреклонен, – сказала она. – Как вам кажется, мистер Парамор, вы сумеете убедить адвокатов капитана Беллью…

Мистер Парамор откинулся в кресле и ладонью закрыл нацарапанное на промокашке.

– Сумею, – проговорил он с расстановкой. – Да, сумею!

Однако миссис Пендайс уже получила ответ, за которым пришла. Она хотела сообщить Парамору, что едет к Элен Беллью, но теперь подумала: «Чует мое сердце, что ему их не убедить. Лучше уйду!»

Вновь ей почудились клацанье клавиш, запах кожи и дезинфектора; вновь перед глазами возникли слова «Беллью против Беллью и Пендайса».

Она подала руку мистеру Парамору.

Тот взял ее в ладонь и потупился.

– До свидания, – сказал он. – До свидания. Где вы остановились – в «Гринз»? Я заеду к вам после деловой встречи, отчитаюсь. Я знаю – знаю!

Эти слова возымели на миссис Пендайс неожиданно волнующий эффект – будто до сих пор никто ничего не знал; от мистера Парамора она вышла с дрожащими губами. Никто ничего не знал про ее жизнь, и пусть она не могла сетовать на такие мелочи – да и не стала бы, – факт оставался фактом. В это мгновение миссис Пендайс вдруг подумала о муже – что-то он поделывает? – и ощутила жалость к нему.

А мистер Парамор вернулся на свое место за столом и уставился на промокашку. Вот что было на ней написано:

«Ни складу ни ладу», – подумал мистер Парамор, нахмурился и разорвал промокашку в клочки.

Вновь миссис Пендайс попросила кебби везти его помедленнее, и вновь он повез ее быстрее, чем привык, и все равно миссис Пендайс казалось, что до Челси они не доберутся никогда. И неисчислимы были повороты, каждый новый круче предыдущего, словно кебби решил проверить на прочность рот своей лошади.

«Бедная лошадка, – думала миссис Пендайс. – Этот кебби уже все губы ей изорвал поводьями, и притом безо всякой нужды». Она тронула вожжи и сказала:

– Пожалуйста, выберите маршрут без поворотов. Терпеть их не могу.

Кебби повиновался, но всю дорогу страдал, ведь вместо шести поворотов сделал всего один. Когда пассажирка спросила, сколько с нее причитается, он накинул шиллинг за то, что прямой маршрут был короче извилистого. Миссис Пендайс безропотно заплатила да еще прибавила шесть пенсов, надеясь, что делает добро лошади. Кебби коснулся шляпы и сказал: «Благодарствую, миледи», ибо величать «миледи» всякую пассажирку, которая давала ему восемнадцать пенсов сверх положенного, было его принципом.

Около минуты миссис Пендайс гладила лошадиную морду и думала: «Я должна войти, глупо проделать весь этот путь и не войти!» – но сердце ее билось с такой силой, что она едва дышала. Наконец она коснулась звонка.

Миссис Беллью, расположившись на диване в маленькой гостиной, подсвистывала канарейке, чья клетка стояла на подоконнике открытого окна. Какой поступок или намерение ни копни, обнаружится ирония, причем иногда – на самом дне, там, где запрятан пружинный механизм самой жизни; так вышло и с миссис Пендайс. По пути к Элен Беллью она ожидала и боялась вовсе не того, чего следовало бояться и ожидать. Миссис Пендайс прокручивала в уме сцену встречи, едва ей пришла такая идея, но ее чувства при виде Элен Беллью удивили ее самое. Ни нервозности, ни враждебности – только болезненное любопытство пополам с восхищением. И то сказать: могла ли эта, да и любая другая женщина не влюбиться в ее Джорджа?

После минутного замешательства глаза миссис Беллью стали лучиться дружелюбием, словно ничего предосудительного она за собой не ведала, и миссис Пендайс невольно откликнулась на это дружелюбие всем сердцем.

– Не сердитесь, что нагрянула к вам. Джордж об этом не знает. Мне обязательно нужно было увидеться с вами. Вам не кажется, что вы оба не вполне отдаете себе отчет в том, чем обернутся ваши действия? Это так страшно, тем более что речь не только о вас двоих, вы согласны?

Улыбка миссис Беллью исчезла:

– Прошу вас, не говорите «вы оба».

Миссис Пендайс опешила:

– Я вас не понимаю.

Миссис Беллью взглянула ей в лицо и усмехнулась, и от этой усмешки в ее чертах наметилась вульгарность.

– Ну так вам пора понять! Я не люблю вашего сына. Раньше любила, теперь – нет. Я сказала ему об этом вчера. Все кончено.

Слова эти, как по волшебству менявшие буквально все, слова, которые должны были бы прозвучать благословенным плеском воды в пустыне, вызывали в миссис Пендайс негодование, и оно отразилось в ее взоре.

– Так вы его не любите? – вскричала миссис Пендайс.

Обида ослепила ее, она чувствовала себя глубоко униженной.

Этой женщине прискучил Джордж? Ее сын? Лицо миссис Беллью сделалось жалостно-любопытным. На это лицо были устремлены глаза, в которых никогда прежде не вспыхивала ненависть.

– Он вам надоел? Вы дали ему отставку? В таком случае я должна срочно ехать к нему! Будьте любезны, сообщите его адрес.

Элен Беллью присела к бюро и написала адрес на конверте; миссис Пендайс с болью отметила, сколь грациозна эта женщина.

Она взяла конверт и направилась к двери; она молчала, во-первых, потому, что никогда не оттачивала язык в ходе пикировок, а во-вторых, потому, что слова для ее чувств еще не были придуманы.

Вслед ей донеслось сварливое:

– Он надоел бы кому угодно, кроме разве что вас самой. Уходите!

Миссис Пендайс распахнула дверь. Спускаясь по лестнице, она держалась за перила, поскольку чувствовала дурноту. Она вся внутренне сжалась – так бывает с деликатными натурами после приступа ярости – неважно, чужой или своей собственной.