Поддавшись любви, Джип безо всякого перехода оказалась в зачарованном состоянии, ведь она никогда не верила в любовь, никогда не подозревала, что может любить так сильно, как сейчас. Дни и ночи пролетали как во сне, а когда Брайана не было с ней, она спокойно ждала с улыбкой на губах следующей встречи. Если раньше Джип не допускала, чтобы общество узнало тайну ее супружеской жизни, то сейчас ей вообще ни до кого не было никакого дела. Совесть отягощали только мысли об отце. Уинтон уже вернулся в Лондон. Джип чувствовала нужду во всем ему признаться. Услышав о ее намерении, Саммерхей лишь сказал:

– Хорошо, Джип. Поступай, как считаешь нужным.

За два дня до конца месяца она покинула дачу, попросив Бетти вернуться в Лондон с маленькой Джип в последний день. Уинтон, бледный и несколько вялый, какими мужчины часто бывают после оздоровительных процедур, застал дочь дома, вернувшись из клуба. Она надела вечернее платье; бледность плеч оттеняли загорелые лицо и шея цвета спелого персика. Уинтон никогда прежде не видел ее такой: с таким ярким огнем в глазах, и потому удовлетворенно хмыкнул. Как если бы цветок, который он видел в последний раз с закрытым элегантным бутоном, вдруг раскрылся во всей красе. Джип весь вечер робко отводила взгляд и откладывала признание. Трудно, ох как трудно! Наконец, когда отец закурил последнюю сигарету – на сон грядущий, – она взяла подушку и опустилась рядом с его креслом, прислонившись к его коленям, чтобы он не видел ее лица, как в тот день после первого бала, когда выслушала его признание.

– Отец, помнишь, я однажды говорила, что не понимаю, какие чувства ты и мама испытывали друг к другу? – Уинтон промолчал, охваченный недобрым предчувствием, и Джип продолжила: – Теперь я понимаю, что легче умереть, чем отказаться от любимого.

Уинтон с шумом втянул воздух и резко спросил:

– Кто он? Саммерхей?

– Да. Я раньше думала, что никогда не полюблю, но ты был умнее.

Умнее!

В горестном молчании он лихорадочно думал: «Что теперь делать? Чем ей помочь? Добиться для нее развода?»

То ли из-за тембра ее голоса, то ли из-за серьезности положения, но он не ощущал возмущения, как в те дни, когда дочь умыкнул Фьорсен. Любовь! Та же страсть, что захватила его самого и ее мать! А этот молодой человек? Приличный вроде бы, хороший наездник – ее можно понять. Ах если бы только им ничто не мешало! Он положил руку на плечо дочери и сказал:

– Ну что же, Джип, тогда все-таки придется подавать на развод.

Она затрясла головой:

– Слишком поздно! Пусть он подает, если хочет.

Уинтон едва не потерял самообладание. Слишком поздно? Даже так! Он вдруг вспомнил, что не имеет морального права ее осуждать, и сдержался. Джип продолжила:

– Я люблю его каждой частицей моей души. Мне безразлично, что будет потом, узнают об этом или нет. Мне все равно, что обо мне подумают.

Джип обернулась, и, если Уинтон еще сомневался в чувствах дочери, теперь последние сомнения исчезли. Такой он ее никогда не видел! Существо с настороженным взглядом, горящими глазами, напряженным дыханием, похожее на кошку или львицу, готовую вступиться за своих детенышей. Уинтон вспомнил, что с таким же выражением на лице Джип в детстве перескакивала на лошади через слишком большие для ее возраста препятствия, и, наконец, сказал:

– Жаль только, что ты не рассказала мне раньше.

– Я не могла… не была уверена. Ох, отец, вечно я тебя огорчаю. Прости меня!

Джип прижалась горячей щекой к его руке. «Простить? – подумал он. – Конечно, прощу. Дело-то не в этом. Дело в том, что…»

Перед глазами встала картина: ее любимую Джип охаивают, порочат, молва о ней передается из уст в уста; или же она повторяет его участь: скрытничает, бегает на встречи тайком, украдкой, чтобы никто не видел, даже ее маленькая дочь. Ох, только не это! И все-таки не лучше ли так, чем испытывать муки уязвленной отцовской гордости, заранее впадать в ярость на тех, кто будет чесать языки, подмигивать или закатывать глаза с видом оскорбленной добродетели? Саммерхей принадлежал к тому же кругу, что и он сам. Злословие, которое, подобно всякой мерзкой поросли, любит замкнутое пространство, найдет для себя богатую почву. Разум Уинтона, приученный к железной дисциплине, тотчас начал искать выход из тупика. На лице майора вдруг появилось выражение охотника, заметившего выскочившую из чащи лисицу.

– Пока никто не знает, Джип?

– Никто.

Неплохо для начала! В раздражении, нахлынувшем из дальних закоулков души, Уинтон пробормотал:

– Я не вынесу, если ты будешь страдать, а этот прохиндей Фьорсен выйдет сухим из воды. Можешь ли ты потерпеть и не встречаться с Саммерхеем, пока мы не получим развод? Мы можем это устроить, если никто не будет знать. Уж в этом ты могла бы пойти мне навстречу.

Джип встала и долго молча стояла у окна (Уинтон следил за ее лицом), наконец сказала:

– Не могу. Да, мы можем перестать на некоторое время встречаться, но дело не в этом. Дело в том, как я себя после этого буду чувствовать. Я перестану уважать себя. Это так низко. Ох, отец, разве ты не видишь? Он по-своему любил меня. А я должна притворяться, предоставлять улики, рассказывать о Дафне Глиссе, его пьянстве, ребенке, делать вид, будто я хотела, чтобы он любил меня, в то время как я терпеть его не могла и мне было наплевать, хранит он мне верность или нет, при этом сознавая, что все это время я с другим? Я не смогу. Проще все ему рассказать и попросить о разводе.

– А если он не согласится?

– Тогда моя совесть будет чиста и мы будем жить как получится.

– А как же маленькая Джип?

Глядя прямо перед собой, словно пытаясь увидеть будущее, она медленно произнесла:

– Однажды моя дочь поймет, как это поняла я. А может быть, все закончится гораздо раньше. Разве счастье приходит надолго?

Подойдя к отцу, Джип наклонилась, поцеловала его в лоб и вышла. От ее теплых губ, аромата ее тела повеяло ощущениями давно минувших дней.

Неужели ничего невозможно сделать? Мужчины его склада редко вникают в душевные волнения даже самых близких людей, однако в тот вечер Уинтон вдруг понял характер дочери с невиданной прежде отчетливостью. Бесполезно заставлять ее идти наперекор своим внутренним побуждениям, совершенно бесполезно. Но разве мог он просто сидеть и смотреть, как дочь заново переживает его страсть, его исступление, его сердечный жар и будет переживать, возможно, еще много лет? На ум пришла избитая пословица: «Яблоко от яблони недалеко падает». Джип отдала себя и будет обеими руками раздаривать себя впредь, без меры, без оглядки, как это делали он и ее мать. И все же ей выпала лучшая доля, чем его любимой. Негоже сетовать на неприятности или сожалеть о содеянном прежде времени.