Дачу с верандой на южном побережье, которую построил и где жил какой-то художник, приятель тетки Розамунды, окружал сад с главной достопримечательностью – одинокой, отбившейся от ближнего леса сосной. Домик находился в глуши и стоял на небольшой скалистой гряде, откуда к пляжу спускались дюны. Веранда и сосна давали обильную тень, пляж, солнце и морская вода шли на пользу маленькой непоседливой Джип – такой же непоседой в ее возрасте была ее мать; девочка любила собак, совершенно их не боялась, как и любого другого животного.

По вечерам Джип вглядывалась в сумерки из окна спальни через плоские сосновые лапы, и ей казалось, что, кроме нее, во всем мире нет ни одной живой души. Серебристая рябь моря, одинокая сосна, холодная луна, небо темно-василькового цвета, шипение и причмокивание прибоя на гальке, соленый прохладный воздух – все это казалось ей приметами одиночества. Но и днем тоже – когда в знойной дымке ленивые облака сливались с голубизной неба, жесткая прибрежная трава почти не шевелилась, над водой кружили, хохотали и плакали чайки, казалось, что она спит и видит сон. Джип много купалась и загорала, как и ее маленькая дочь, настоящая цыганка, в шляпке с широкими полями и льняном платьице, но чувствовала себя чужой в здешней жизни, потому что по-прежнему находилась в плену воспоминания о последней встрече с Брайаном. Ну зачем он признался и положил конец их спокойной дружбе, предоставив ей в одиночестве копаться в своей душе? В то же время она не хотела, чтобы он взял свои слова обратно. Вот только как понять, что лучше – отступить и обратиться в бегство или преодолеть страх и дать волю своим чувствам, с головой броситься в глубокий омут любви, которую она с дрожью впервые почувствовала на «Паяцах» и с тех пор чувствовала и дрожала от нее без перерыва? Зачем обязательно ставить на карту все сразу? Хватит ли ей смелости отринуть все преграды и броситься в стремнину? Когда они встречались каждый день, как легко было жить до следующей встречи, не думая, что будет потом. Но теперь, когда все прочее отпало, думать можно только о будущем – его и ее будущем. Стоит ли об этом переживать? Не угаснет ли со временем его любовь?

Но тут она вспомнила об отце, до сих пор хранившем верность памяти о ее матери, и ей стало стыдно. Есть мужчины, что продолжают любить даже после смерти любимой! Однако в следующий момент она уже думала: «Кто я? В очередной раз пламя свечи? Не сожжет ли оно его? Что я могу реально ему дать? Я не свободна, у меня ребенок, который со временем вырастет». И все же мысли эти были как бы ненастоящими. Борьба происходила настолько глубоко внутри, что Джип не могла проникнуть в ее суть – как если бы пыталась победить безотчетный страх, стоя на краю пропасти. Она начала досадовать на счастливую жизнь, окружавшую ее в эти летние дни, чаек, солнечный свет, волны, далекие белые паруса, величавые, нагретые солнцем сосны, свою озорную улыбчивую щебечущую дочь, Бетти и других слуг – весь этот быт, такой простой и непринужденный.

Джип каждый день с замиранием сердца ждала писем, однако все его письма, которые, как и ее собственные, начинались со слов: «Мой дорогой друг», – можно было, не стесняясь, показывать кому угодно или почти кому угодно. Джип подолгу сидела над каждым ответом, плохо спала и, лежа без сна, отчетливо видела перед собой его лицо с ленивой иронической улыбкой, резко переходящее к серьезности. Однажды ей приснилось, что Брайан, пробежав мимо нее, бросился в море. Она звала его, но он плыл все дальше и дальше, не оборачиваясь, пока окончательно не скрылся из виду. Джип резко проснулась с болью в сердце. «Если у вас нет ко мне любви, я должен порвать с вами». Его лицо, запрокинутая назад голова болезненно напоминали об этих словах. Теперь, когда они разлучились, не решит ли он, что будет лучше порвать с ней, забыть ее? Он сможет встретить девушек, не тронутых жизнью, не таких, как она. Перед ним открыты все двери, зачем ему та, перед кем все двери уже закрылись? Ему может легко вскружить голову какая-нибудь голубоглазая особа с золотистыми волосами, с которой Джип не сможет тягаться. А может, уже вскружила? Что будет тогда? Не намного хуже, чем раньше? Нет, много, много хуже, настолько хуже, что даже страшно себе представить!

И вдруг письма перестали приходить – целых пять дней! С каждым новым утром обманутых ожиданий в груди разрасталась боль, острая, отчетливая тоска и ревность, совершенно непохожая на чувство, которое она испытала, увидев Фьорсена с Дафной в музыкальном салоне, после чего как будто прошло сто лет. Когда и на пятый день почтальон не принес ничего, кроме счета за туфельки для маленькой Джип и записки от тетки Розамунды из Харрогейта, куда она отправилась с Уинтоном на ежегодный курс лечения, сердце Джип провалилось в бездну. Неужели это конец? Охваченная слепым, мертвящим чувством, она вышла в лес, где опавшая сосновая хвоя за многие годы превратила землю в мягкое бурое покрывало, на котором солнце рисовало узоры сосновых веток и где вокруг высоких куч хлопотали муравьи.

Джип все шла и шла, пока окружающий мир не скрылся за частоколом серо-коричневых стволов с потеками смолы, потом бросилась ничком на землю и уткнулась локтями в мягкую хвою. Слезы, редко ее посещавшие в последнее время, нашли дорогу наружу и медленно потекли на руки, на которые она положила подбородок. Что толку от слез! От них становилось только хуже, никакого облегчения. Она перевернулась на спину и замерла без движения, солнце грело щеки. Как здесь тихо даже в полдень! Шелест прибоя не достигает так далеко, мух почти нет, птицы молчат. Высокие голые стволы возвышаются, словно колонны храма с кровлей, сделанной из темных веток и неба. Овчинки облаков медленно плывут в голубой выси. Абсолютный покой. Вот только сердце не знает покоя!

Между деревьями мелькнула серая тень, потом еще одна – два откуда-то сбежавших ослика остановились и принялись лизать друг другу носы и шеи. Вид двух смирных животных заставил Джип устыдиться. С какой стати она жалеет себя? Ведь у нее есть все, что душе угодно: все… кроме любви, которая, как она раньше считала, никогда не будет ей нужна. А теперь она хотела любви, хотела всем своим существом!

Вздрогнув, Джип вскочила с земли. На нее напали муравьи, пришлось смахивать их с шеи и платья. Она пошла назад к берегу. Если Брайан в самом деле кого-то нашел, чтобы отвлечься от своих мыслей, выбросить ее из головы, для него же будет лучше. Она никогда не покажет ему ни словом, ни жестом, что ей не хватает его, что ее тянет к нему. Никогда! Лучше умереть!

Джип вышла на солнечный берег. Наступил отлив, влажная отмель сверкала опаловыми бликами. Поверхность моря расчертили какие-то дорожки, словно под ней извивались гигантские змеи. На западе береговую линию прерывала золотисто-рыжая, словно волшебная, скала с аркой. Все вокруг было как в волшебном сне. Ее сердце вдруг судорожно застучало, к щекам хлынула кровь. На краю низкой выступающей скалы, на обочине тропинки сидел Саммерхей!

Молодой человек вскочил и пошел ей навстречу. Прижав ладони к пылающим щекам, она сказала:

– Да, это я. Совсем превратилась в цыганку. Я думала, что вы еще в Шотландии. Как там милый Осси?

На этом ее самообладание иссякло, и она опустила глаза.

– Я не могу больше терпеть, Джип. Я должен знать.

Ей показалось, что сердце перестало биться.

– Давайте присядем на минуту, – попросила она и спустилась со скалы туда, где их не могли увидеть из дома. Здесь, перебирая пальцами жесткие травинки, она с дрожью в голосе сказала:

– Я не пыталась влюбить вас в себя, не так ли? Никогда не пыталась.

– Да, никогда.

– Это неправильно.

– Мне все равно. Тому, кто любит так, как я, нет дела до таких вещей. О-о, Джип сможете ли вы полюбить меня? Я знаю, что во мне нет ничего особенного.

«Какой он еще мальчишка!» – подумала она.

– С момента нашей встречи в поезде прошло уже одиннадцать недель, и я подозреваю, что с тех пор думал о вас каждую минуту.

– А вы пытались не думать?

– Зачем, если я люблю вас?

Джип вздохнула: от облегчения, радости или боли – она сама не знала.

– Но что же тогда делать? Посмотрите, вон та синяя точка на траве – это моя маленькая дочь. Со мной она, мой отец… и…

– И что?

– Я боюсь. Боюсь любви, Брайан!

Она впервые назвала его по имени. Саммерхей побледнел и схватил ее за руку.

– Боитесь? Почему?

– Я могу слишком сильно влюбиться, – тихо вымолвила Джип. – Дальше разговор продолжать не стоит. Нет, замолчите! Идемте, скоро обед.

Она поднялась первой.

Саммерхей задержался до пяти вечера, но о любви больше не заикался. Когда он ушел, Джип села под сосной с малышкой на коленях. Любовь! Если бы ее мать пыталась обуздать любовь, Джип никогда бы не родилась. Начали кусать комары, и она вернулась в дом. Понаблюдав, как Бетти купает маленькую Джип, она прошла через коридор в свою спальню и высунулась из окна. Неужто еще сегодня она лежала на земле, проливая слезы отчаяния? Слева от сосны поднималась едва заметная на бледном фоне неба луна. Новый мир, волшебный сад! Что мешает ей войти туда?

В тот вечер она сидела с книгой на коленях, но читать не могла. В ее душе происходила странная ломка, случающаяся в душе любой женщины, которая влюбляется в первый раз: собственное «я» растворяется в «ты», возникают страстная духовная зависимость, настойчивое бессознательное желание отказаться от своей воли в готовности к полному слиянию.

Она спала без сновидений и проснулась подавленная, с тяжелой головой. Купаться не хотелось, утром она апатично сидела на пляже с маленькой Джип. Хватит ли ей энергии и присутствия духа, чтобы после обеда встретить его у арочной скалы, как обещала? Джип впервые с тех времен, когда была шаловливой маленькой девочкой, избегала встречаться взглядом с Бетти. Бояться этой пышнотелой преданной души не пришло бы ей в голову, но она чувствовала, что няня слишком много понимает. Джип отправилась к скале после раннего вечернего чая. Если не пойти, он сам придет к дому. Она не хотела, чтобы прислуга видела его здесь два дня подряд.

Последний день августа выдался теплым и спокойным, всю кукурузу убрали, яблоки наливались соком, уже пели малиновки, по бледно-голубому небу плыли редкие сонные пушистые облака, улыбалось море. Джип повернула от берега, перебралась через ручей и вернулась по тропинке на побережье. Рыжевато-коричневая почва с этой стороны была богаче, и здесь не было сосен. Клеверная отава уже подросла, над цветками усердно трудились шмели, стремглав пикировали вниз и снова взмывали вверх ласточки с белыми горлышками. Джип нарвала букетик цветков цикория. С возвышения над берегом она увидела Брайана, стоявшего под аркой скалы: он высматривал, не появится ли она на другой стороне пляжа. Жужжание пчел и мух в траве сменилось полной тишиной, нарушаемой лишь едва различимым шелестом крохотных волн. Брайан пока еще не услышал звука ее шагов, и Джип внезапно подумала: «Если я сделаю еще один шаг, это навсегда!» Она остановилась, едва дыша, и поднесла букет к губам, а когда услышала вздох, быстро шагнув вперед и сказала:

– Я здесь.

Брайан обернулся, взял ее за руку, и они молча прошли под аркой. Они шли бок о бок по плотному песку, пока он не произнес:

– Давайте уйдем в поле.

Они вскарабкались на невысокий утес и по заросшей травой макушке через ворота вышли на сжатое поле. Брайан приоткрыл перед ней ворота, но когда Джип проходила мимо, заключил ее в объятия и поцеловал в губы. Для нее, целованной тысячу раз, этот поцелуй был первым в жизни. Смертельно побледнев, Джип отпрянула и прижалась спиной к воротам. С дрожащими губами и потемневшими глазами, опьяненная поцелуем, она смотрела на Брайана в смятении страсти. Затем неожиданно повернулась к воротам, положила руки на верхнюю перекладину и уткнулась в них лицом. Из горла Джип вырвался рвущий сердце всхлип, она зарыдала, как рыдают о горькой утрате. Брайан, робко прикоснувшись к ней, прошептал на ухо:

– Джип, Джип! Милая моя! Любовь моя! Не плачь, Джип!

Ничего не помогало, она не могла остановиться. Поцелуй сломал какую-то преграду у нее в душе, унес всю прежнюю жизнь, совершил пугающую и прекрасную перемену. Джип, наконец, выдавила из себя:

– Прости! Я не хотела. Не надо… не смотри на меня. Отойди немного в сторону, со мной все будет хорошо.

Молодой человек беспрекословно подчинился, вышел за ворота и сел на обрыве утеса к ней спиной, глядя в морскую даль.

До боли в пальцах сжимая старую серую деревянную перекладину, Джип смотрела на цветки цикория и маки, растущие на стерне, на то, как бабочки перепархивают под лучами солнца через живую изгородь навстречу кипящей пене на самом краю спокойного моря и превращаются в мелькающие белые точки в голубом небе.

Но даже растерев щеки и приведя в порядок лицо, она все еще не могла доверять своим чувствам. В душе происходило нечто острое, сладкое и пугающее. Подойдя к Брайану, она сказала:

– Будет лучше, если я вернусь домой одна. Пожалуйста, милый, не мешай мне. До завтра!

Саммерхей поднял голову:

– Твое желание для меня закон, Джип. И так будет всегда!

Он прижался щекой к ее ладони, потом отпустил ее и, сложив руки на груди, снова стал бесцельно смотреть на море. Джип повернула назад. Она перешла на другой берег ручья, но долго не заходила в дом, сидя в сосновом лесу, пока не наступил вечер и не выползли на небосвод звезды из той лиловой синевы, что, по утверждениям медиумов, является цветом ауры добрых людей.

Поздно вечером, расчесав волосы, Джип открыла окно и вышла на веранду. Как тепло! Как тихо! Из спящего дома не доносится ни звука. Ни ветерка. Лицо, руки, все тело горели огнем. Луна, висящая за ветками сосен, прогоняла сон из последних уголков сознания. То вздымалась, то опадала во время прилива грудь моря, почти лишенного прибоя. Дюны мерцали, как сугробы. Во всем ощущался, как часто бывает в лунную ночь, налет волшебства. Ночной мотылек пролетел так близко от лица Джип, что она почувствовала трепет его крыльев. Где-то в кустах или песке возился какой-то ночной зверек. Вдруг на светлом фоне травы шевельнулась тень от сосны. Едва заметно, но шевельнулась! Джип, оцепенев, присмотрелась. Прислонившись к дереву, там стоял Саммерхей: лицо едва различалось на фоне ствола, лунный свет освещал одну щеку, глаза прикрыты рукой, как козырьком. Он протянул руку в умоляющем жесте. Джип, не шевелясь, долго, невероятно долго смотрела на него. Затем ее охватило неведомое прежде чувство – он двинулся в ее сторону! Брайан подошел к веранде и остановился, глядя снизу вверх. Она видела каждое движение на его лице – страсть, благоговение, но прежде всего изумление. Послышался шепот:

– Это ты, Джип? Правда, ты? Ты такая молодая. Такая молодая!