В Опере в пятницу вечером давали «Сельскую честь» и «Паяцев». Джип терпимо относилась к «Чести» и обожала «Паяцев». Только на этих постановках, да еще когда слушал «Фауста» и «Кармен», Уинтон не засыпал.

Женщина, для кого считается неприличным глазеть, видит намного больше мужчины, кому глазеть тоже не полагается, хотя он все равно глазеет. К тому же органы зрения женщины устроены так, что видят все сразу, а не каждую вещь по отдельности. Джип заметила Саммерхея задолго до того, как он заметил ее. Она увидела, как юноша входит в зал, прижимая цилиндр к белому жилету, и озирается вокруг, словно кого-то ищет. Когда он занял свое место, ей была видна лишь часть его профиля. Вполглаза наблюдая за толстой Сантуццей и еще более толстым Туридду, Джип гадала, обернется ли Брайан, если на него пристально смотреть. В этот момент юноша ее увидел, и лицо его сразу же озарилось улыбкой. Джип тоже улыбнулась. А что такого? В последнее время у нее было не так уж много друзей. Но странное дело – после этого обмена взглядами ей захотелось продолжения. Интересно, понравилось ли ему ее платье? А прическа? Может, не стоило мыть волосы утром? В антракте она не пыталась на него смотреть, пока знакомый голос не прозвучал совсем рядом:

– Как поживаете, майор Уинтон?

Джип рассказала отцу о встрече в поезде. Ему страшно хотелось курить, но он не решался оставить дочь одну. После обмена короткими репликами Уинтон поднялся и сказал:

– Посидите здесь вместо меня несколько минут, Саммерхей, а я пойду покурю.

Уинтон, уходя, подумал в тысячный раз: «Бедное дитя, никогда ни с кем не встречается. Двадцать пять лет, писаная красавица, и совершенно не при делах! Что мне с ней, черт возьми, делать?»

Саммерхей присел. Джип посетило странное чувство: будто зрительный зал и публика вдруг исчезли, и они снова оказались одни в купе поезда. Всего десять минут на то, чтобы поулыбаться, поболтать, насладиться выражением в глазах собеседника, звуком его голоса, его смехом, посмеяться в ответ, проявить теплоту и ласку. А что такого? Ведь они друзья. И Джип, сияя улыбкой, сказала:

– Да, кстати! В Национальной галерее есть одна картина. Я хочу, чтобы вы ее увидели.

– Да? Какая? Возьмете меня с собой?

– Если хотите.

– Завтра суббота. Давайте там и встретимся. В котором часу? В три?

Джип кивнула и почувствовала, что краснеет. В этот момент – с пунцовыми щеками и улыбкой в глазах – она испытала редкое, блаженное осознание собственной красоты. Как быстро он ушел! Отец уже протискивался между креслами к своему месту. Боясь, что он все прочитает на ее лице, Джип взяла его за руку и пробормотала:

– Отец, посмотри вон на ту прическу через один ряд от нас. Ты когда-нибудь видел такую прелесть?

Пока Уинтон рассматривал прическу, оркестр заиграл увертюру «Паяцев». Следя за надрывающим сердце сюжетом, Джип ощущала нечто большее, чем привычный восторг, как если бы впервые уловила смысл оперы помимо эстетического наслаждения. Бедняжка Недда! Бедный Канио! Несчастный Сильвио! У нее вздымалась грудь, глаза наполнились слезами. Она угадывала за двуличными персонажами трагикомедии истинную, страстную любовь – слишком мимолетную, слишком сильную, неистовую, сладкую и пугающую.

И чистая музыка, от которой щемит сердце, как насмешка, вплоть до последней строки: «Комедии конец!»

Надевая манто, она встретилась взглядом с Саммерхеем. Джип попыталась улыбнуться, но у нее не получилось. Она покачала головой, заставила себя медленно отвести взгляд, повернулась и пошла вслед за Уинтоном.

В Национальную галерею на следующий день она опоздала не из кокетства, но потому что в последний момент решила переодеться в другое платье и боялась показаться слишком охочей до новой встречи. Она сразу же заметила Саммерхея, невозмутимо поглядывавшего по сторонам, под колоннадой, и с екнувшим сердцем отметила про себя перемену выражения на его лице при ее виде. Она сразу повела его в зал итальянских мастеров полюбоваться на сходство с портретом. Хотя цилиндр и стоячий воротничок уменьшали степень похожести, ее невозможно было не заметить.

– Ну что? Нравится?

– Да. Чему вы улыбаетесь?

– У меня с пятнадцатилетнего возраста висела на стене репродукция этого портрета. Как видите, я давно вас знаю.

Брайан присмотрелся поближе.

– Господи! Неужели я в самом деле так выгляжу? Ладно, теперь я попробую найти вас.

Джип покачала головой:

– Нет. Я вам покажу мою любимую картину – «Смерть Прокриды». Угадайте, чем она меня привлекла? Прокрида нескладная, некрасивая. Фавн чудной, уродливый. Что в ней такого? Ну, что скажете?

Саммерхей смотрел не на картину, а на нее. По части эстетики он не мог тягаться с Джип. Она тихо произнесла:

– Удивление на лице фавна, закрытые глаза Прокриды, пес, лебеди, сожаление о том, что жизнь могла сложиться по-другому!

– Ага, жизнь могла сложиться по-другому, – подхватил Саммерхей. – Вам понравились «Паяцы»?

Джип повела плечами:

– Мне кажется, даже слишком.

– Я так и подумал. Я за вами наблюдал.

– Гибель от любви – как это ужасно! Теперь покажите свои любимые картины. Мне кажется, я могу заранее предсказать, какие вам больше всего по душе.

– Попробуйте.

– Во-первых, «Адмирал».

– Верно. Что еще?

– Две картины Беллини.

– Боже, вы страшный человек!

Джип рассмеялась:

– Вам нравятся решительность, ясность, колорит и тонкость деталей. Я права? Вот еще одна из моих любимых картин.

Она остановилась перед крохотным «Распятием» Мессины – тонюсенький крест, изможденный, смиренный, страдающий Христос, такой одинокий и осязаемый на фоне светлых сумерек.

– Мне кажется, эта картина берет за душу больше, чем монументальные полотна. Буквально чувствуешь, что так оно и было. А-а! Смотрите… Это Франческа! Правда, красивые?

– Да, красивые, – ответил он. А глазами сказал: «Как вы».

Они провели среди бесчисленных картин два часа, болтая об искусстве и еще много о чем, ощущая почти такое же уединение, как в купе поезда. Когда Джип отказалась, чтобы ее провожали, Брайан остановился под колоннадой. Между колоннами потоком лился солнечный свет, чистили перышки голуби, у него за спиной и по площади проходили люди – черные крохотные точки в сравнении со львами колоннады. Он ничего этого не замечал. Чем она его околдовала? Она не похожа ни на одну их тех женщин, что он знал. Ни на одну! По сравнению с дамами и девицами высшего света она как… Нужное сравнение так и не пришло ему в голову. И уж тем более не похожа ни на кого из полусвета, в котором он вращался. Не то что эти современные штучки – подавай им колледж, право голоса! Другой такой, как Джип, просто нет! А он так мало о ней знает. Не знает даже, была ли она когда-нибудь влюблена. У нее есть муж… Где он сейчас? Что он для нее? Неповторимая, молчаливая, невыразимая – вот она какая! Как она улыбается! А глаза… глаза у нее такие живые! Она их сразу опускает, как только он пытается в них заглянуть. Как она была прекрасна, когда смотрела на свою любимую картину: с какой лаской во взгляде и улыбкой на губах. Вот бы поцеловать эти губы! С ума сойти… Глубоко вздохнув, Брайан спустился по широким серым ступеням к солнечному свету. Лондон, в котором пульсировала, била через край жизнь, вдруг показался ему пустыней. Завтра, да, завтра он снова увидится с ней!