Я медленно открыла глаза. Не знаю, сколько времени прошло. Вокруг было все также темно. Почувствовала сильную боль от того, что, видимо, достаточно долго лежала на жесткой твердой поверхности. Попыталась встать. Каждое движение сопровождал мерзкий хруст. В каждой частичке тела было место, на которое пришлась противная тянущая боль. Кажется, я испытала весь свой запас чувств. Это было ужасно. Вот, что меня могло ждать, не будь я преградой на пути чего-то высшего. Не будь пешкой в чьей-то игре.

Какое-то странное ощущение на лице. Дотянулась рукой и нащупала прилипшую к щеке глянцевую карточку. Рассмотрев ее сквозь еще не сошедшую с глаз пелену и полумрак, узнала своего коллегу. На фото был Ден. Его лицо оказалось перечеркнуто, а поверх снимка красовался красный штамп с надписью: «Плотский грешник». Еще не до конца очнувшись, я застыла в недоумении, залипая на снимке. Через некоторое время сознание начало возвращаться. Глаза привыкли к темноте. Осматривала комнату, пытаясь разобраться в мыслях.

Тут осознала, что весь пол усыпан снимками людей. Их оказалось так много, они покрывали помещение в несколько слоев. Фотографии были и на стенах, и на потолке. Еще несколько таких же я отлепила со своего голого тела. Люди были мне не знакомы, их лица так же перечеркнуты, а внизу надписи, оголяющие чужие души. Отшвырнула фото незнакомцев. Не знаю зачем, но моя душа требовала найти знакомые лица. Так, перебирая руками снимки, я скользила разодранными коленями по фотокарточкам и искала нужные как иголку в стоге сена. Шарила по стенам, исследую каждый миллиметр. Еле доставала до потолка, даже стоя на стуле. Изучала его, пока в глазах не начинало темнеть. Отдыхала и снова возвращалась к поискам. Прошло много времени, прежде чем в руках у меня оказалась небольшая стопка. Я нашла не всех. Под широкой улыбкой Али надпись гласила: «Зачинщик раздора», – а под солнечной Элей, – «Тот, кто плачет». Про остальных можно было догадаться без труда. Помешанные на деньгах сестры – «скупой и расточитель». Шурик с его насильственными повадками. Матвей со своей азартностью. Их грехи. То, что привело их в это место. Что решил показать мне Адам. Я погрузилась в размышления. Все это не давало покоя. Обычные люди с обычными потребностями, желаниями. Кроме Шурика, да даже он того не заслуживал. Все до безобразия естественно. Нет причин для страшных мук. Мы ничем не примечательны. Таких миллиарды. И что? Нам всем дорога в Ад? Дальнейшие поиски не увенчались успехом. Усталость одолевала. Я сдалась и поспешила убраться оттуда.

Несколько минут стояла напротив зеркала в душе, завороженно наблюдая, как прорисовывается мой облик. Как пар, покрывающий отражение рассеивается словно туман, обнажает мою собственную душу. С длинных волос еще стекали редкие капли воды, а в глазах можно было увидеть тонкую, красную паутинку. Ощущение, будто под веки насыпали битого стекла, слой за слоем стирающего реальность каждый раз, когда я закрывала глаза, чтобы, открыв их снова, доказать себе – все это неправда. Также быстро, как с зеркала сходила пелена, снова и снова открывались недавние раны. На мне была целая палитра красок. Сверху вниз меня проносило через розовые, алые, бордовые, черные оттенки. От малых к большим, от мелких до глубоких ран, я была похожа на черновик, на пробник и без того хренового рисунка. Стоило ли мне опускать глаза в тот миг, что навсегда украдет мою душу?

Можно было догадаться, что все мои планы могли только притянуть этот неизбежный конец, но никак не спасти от него. Громкий звук от удара о столешницу разнесся по всему пространству. Сильные руки, одна из которых издавала звуки трещотки, превратились в ловушку, сдерживающую меня от малейшего движения. Я не поднимала глаза. Только видела полупустой пузырек, крепко зажатый в ладони. Один из тех, что накопала в аптечке Матвея. Кто бы мог подумать, что у такого жадного до адреналина парнишки столько проблем со здоровьем. Я подсыпала нехилую дозу лекарства в одну из бутылок с водой. И, судя по всему, он все понял. Тот самый план Б, про который просто напрочь забыла в этом аду. Твою мать! Адам стоял прямо за мной. По одному только дыханию могла распознать тяжелые ноты ярости.

– Чего ты добиваешься? – едва сдерживаясь сказал он.

– Я, я забыла… это…

– Что это? – продолжал он.

Я не могла ему ответить, ведь он и так все знал. Знал о моей глупости, толкающей на безрассудства на пороге самой смерти.

– Меня от тебя уже тошнит. Хочешь провести последние жалкие минуты своего здесь пребывания в казни? А? Зачем ты вынуждаешь меня? – одной рукой он обездвижил меня как марионетку, сжав мои волосы в кулак. Я даже не успела сдержать слезы, мгновенно проступившие от резкой боли. – Сколько еще раз ты хочешь пройти через это? Скажи, что меня должно остановить от того, чтобы пустить тебя по карусели а… ада? – я ощущала ярость в каждом слове, но все же чувствовала, как его речь ослабевает. – Зачем ты приносишь мне эти страдания?

Он тяжело дышал и едва связывал слова. Затылком я могла почувствовать, как он то и дело разжимал кулак от слабости, пытаясь вроде держаться, но проигрывая мне. И даже, если только от части, но разум его теперь был моим. От его слов про страдания меня накрыло самым горьким отчаянием, которое позже перешло в необузданную ярость. Как он посмел? Уверенность начала стремительно наполнять меня. И в тот самый миг я точно знала, что хочу сказать.

– Страданий? – завопила я. – О каких страданиях ты знаешь? – вопила я, что есть сил. Я сделала паузу. – Скажи, Адам, что… ты… чувствуешь? – прошептала я, специально яростно выделяя каждое слово, пытаясь дотянуться до его уже полупустых глаз. – Великий Адам, – засмеялась я. Хотела унизить его, доказав, что сейчас он ничто иное, как потерянный, жалкий человек, хватающийся за свое сознание. – А? – почти крикнула я. – Что ты чувствуешь? – я резко подалась вперед, заставив его ухватиться за столешницу, как за последний шанс на спасение перед падением. Перевела взгляд и посмотрела в его отражение.

Все тот же очаровательный мерзавец. Гребаный Казанова. Распахнутая белая рубашка оголяла обжигающий торс. Прядь все также стремилась закрыть его глаза, уставившиеся теперь куда-то вниз. В этот раз все было по-другому. Я наблюдала, как он теряется в пространстве и чувствовала власть, сладость которой ласкала меня. Наблюдала, как туман овладевал его сознанием с каждой секундой, отчего он уже не мог властвовать надо мной, не мог подавлять меня. Он ослабевал, отдалялся, еле сдерживая меня в своей ловушке. Я ведь знала, что это ненадолго. Но раз он говорил о страданиях. Раз есть хоть малейшая возможность заставить его испытать эти чувства. Не могла молчать. Ведь смерть и так неизбежна.

– Адам? – с поддельным испугом, пытаясь привлечь его внимание, позвала я.

Он повелся и уставился в отражение. Дышал уже глубже, концентрируясь на каждом вдохе.

– Знаешь… – я развернулась и продолжила еще более уверенно. – Знаешь, Адам, однажды мне сказали, – положила ладонь ему на грудь и продолжила все в той же манере. Я хотела провести его через все виды ярости, приправленной безысходностью и необратимостью момента, – в состоянии гнева человек переживает темное, дикое наслаждение. Это возбуждает, приносит ему удовольствие, – моя рука продолжала скользить вниз. – Это как секс, – прошептала я и убрала руку в самый, как могло бы показаться в других обстоятельствах, неподходящий для этого момент. Момент ускользающего наслаждения. – Скажи, Адам, это похоже на секс? – продолжила я уже с большей грубостью.

В его рассеянном выражении лица проступало презрение, но я не могла уже остановиться, желала высказать все, пока он окончательно не потеряет рассудок. Резко толкнула его. Он врезался в стену и быстро сполз по ней на пол. Удар был такой сильный, что на плитке появился битый узор. Адам не мог даже двинуться, он просто остался в том же положении. То ли отчаяние, то ли слепое, непреодолимое, безответное желание захватывали меня. То ли ярость, то ли обида двигали мой язык, не давая возможности включить голову.

– Что же ты, Адам? Что ты чувствуешь? Злость? Страдание? Чувствуешь ты вообще хоть что-то? А? – мои слова оставались без ответа, но я и не хотела останавливаться. В этот момент наслаждалась своей ненавистью и своим превосходством над ним. Я гордилась собой, едва ли кто еще мог так его унизить. – Знаешь, это ведь неважно, что ты чувствуешь, – засмеялась я и словила прилив истерики. Теперь я перебирала самое для себя же блевотное поведение, но продолжала, ослепленная гневом. – Важно лишь то, что ты делаешь!

Присела рядом с его обездвиженным телом. «О боже, насколько оно прекрасно», – предательски промелькнуло у меня в голове. Схватила за подбородок. Подняла его голову, чтобы насладиться мимолетным поражением в его глазах. Хотела видеть, в каком он отчаянии. Он едва ли мог перехватить меня, ведь сейчас я сильнее. Я выше, я важнее.

– А делаешь ты мерзкие, отвратительные вещи. Вещи, заслуживающие куда большего наказания, чем все, кого ты так стремишься покарать. Хоть, по сути, ты такой же слабый и жалкий, как и мы…

– Я не такой, как вы, – он перебил меня, едва сдерживая смех, и схватил меня за футболку.

– Да плевать, – стараясь не показывать, что теряю уверенность, сказала я, попыталась вырваться и отойти от него, как можно дальше. Каждым следующим словом хотела ударить его больнее. – Ты такое же мерзкое отродье, такой же «грешник», называй это как хочешь. Только возомнивший себя другим богом, или кем вы себя там считаете? – злорадствовала я ему прямо в лицо. – Ты такой же ничтожный! – тыкала в него пальцем на каждом выдохе. – Как и все мы! Ты заслуживаешь такого же наказания! Ты также, как и мы, заслуживаешь его! Где твое наказание? – орала я, но на последнем же слоге словила удар по губам. Ладонь Адама тут же заткнула мне рот и держала его закрытым, сильно сдавливая щеки.

Глаза его в момент налились демонической темнотой, на лице проступали черные вены. Только что я сидела над его телом с ощущением своего мнимого превосходства и наслаждалась вкусом долгожданной, недолгой победы, и в момент снова оказалась перед ним на коленях. Удар был такой мощный, что по ногам пробежала судорога. Наивные надежды укротить самого палача дьявола так иронично обернулись порабощением.

– Закрой. Свой. Рот, – сквозь зубы прошипел он. Его руки становились сильнее. Он медленно сдавливал мою челюсть. – Думаешь, у меня его нет? – тихо сказал он, безразлично наблюдая как я изо-всех сил пытаюсь отбиться от его рук. – Ты, – продолжил он с тем же презрением.

Очень грязно и не спеша он начал просовывать свободный палец в образовавшееся расстояние между моими зубами, почти достал до корня языка, чуть не вызвав у меня рвотный рефлекс, а потом резко согнул его и дернул наверх, подняв мой подбородок так, что взгляд устремился наверх.

Кадр сменился. Я вновь оказалась в том самом дне, когда огонь пожирал все вокруг. Стояла в том самом месте, с тем самым молотком в руке. На меня уже мчался безумец. В этот раз все могло быть иначе, я могла не убивать его. Но тело подчинялось все тому же моменту. Моменту, в котором я наносила ему смертельные удары. Всем сознанием боролась со своим телом. Но оно не отвечало мне, заставляя смотреть вновь и вновь на то, как он погибает от моей руки. Но он ведь заслужил это. На секунду это стало моим спасеньем, как вдруг я оказалась в доме.

– Знаешь, он ставил меня в угол, – Шурик сидел напротив меня. В глазах его было столько боли. Я не ощущала себя. Я оказалась в чужом теле. – И бил, что есть мочи, пока не прекращу реветь, – я была будто в голове у Адама, прожившего этот миг, – а я не мог прекратить. Каждый удар заставлял меня еще больше рыдать, ведь было так больно, – он был безумно пьян. Он плакал. Его слова еле сплетались друг с другом. – У меня до сих пор шрамы, – продолжал он.

Мгновение переменилось.

– Ой, у нее такая забавная манера, – смотрел он на меня так душевно. – Она, когда что-то не понимает, подбегает, встает передо мной. Такая милая, такая маленькая. Руки в боки свои ставит так важно. И говорит: «Папа, если я не разберусь сейчас, то буду каждый день спрашивать тебя». Такая смышленая. В этом году в первый класс пошла. Красавица моя. Первую пятерку принесла только на прошлой неделе. Но я так горжусь ею. Она моя жизнь. Моя Василиска. Свет мой, – повествовал Шурик. На глазах его блестели слезы радости.

Я заплакала. И тут очутилась в том самом моменте, когда он пришел ко мне на террасе с угрозами расправы. Сначала мне было очень больно за себя. Снова смотрела на гневливого мерзкого человека, который не видел границ. Но только я заговорила. Только раскрыла рот, как тут же осознала, какую боль наносила ему сама. И только смирившись с ней, вновь очутилась в моменте убийства. И вновь пережила его. А потом еще несчетное количество раз так, что это было подобно пытке, которая разрывает твою душу на миллиарды острых осколков. Я наносила удар за ударом, погружаясь во мрак. И снова терраса и снова удар. Молила тело остановиться, но оно не подчинялось. Лишь наносило все новые и новые удары.

Наконец, все прервалось. Теперь мое тело было полностью поглощено водной стихией. Я почувствовала легкость. Пространство вокруг освещалось недостижимыми лучами солнца, нежно проникающими в самые глубины. Свободным телом, объятая теплом кристально чистой воды, я прорывалась на поверхность. Плыла все выше и выше, с каждой секундой сокращая расстояние до желанного чувства освобождения. В голове начали возникать образы пережитых истязаний. Все они сливались в одно большое, отвратительное, испепеляющее чувство. Всплывая, казалось, целую минуту перебирала руками воду. От груди пошли толчки, а низ живота начал судорожно сокращаться. Наконец, почувствовала легкий приятный бриз. Солнце припекало кожу.

Преодолевая яркий свет, осматривала окружающую обстановку. Вокруг, казалось, была бескрайняя водная гладь, но резкий звук момен-тально наполнил пространство. Один звук перешел в другой, пока не перетек в музыку, несущую с собой атмосферу веселья и беззаботности. Там вдалеке, на горизонте виднелся берег. Оказавшись где-то, возможно, на другом конце света, выброшенная сюда самим богом, я будто потеряла способность мыслить. Одна надежда ослепляла меня сильнее полуденного солнца. Воодушевленно, что есть силы, погребла в сторону берега. Кричала изо всех сил, просила помощи у шумной картинки. Орала, перебирая гласные, но только захлебывалась водой, не дающей мне опоры. Горизонт казался так близко… Но был недостижим. Резко накрыл приступ жажды.

В соленой воде, под палящей звездой силы начали покидать меня. Внезапно разум затуманился, веки начали слипаться. Едва держась на поверхности воды, не желала сдаваться и останавливаться даже тогда. На секунду закрыв глаза и открыв их снова, увидела перед собой проблеск надежды. Каким-то чудом доплыла до причала. Воодушевившись и собрав в кулак последние силы, переплывала от одного пилона к другому в поисках возможности выбраться. Он стоял достаточно высоко, чтобы можно было до него дотянуться. Я хваталась, опиралась на сваи, выпрыгивала из воды, напрягая каждую мышцу тела. Истощаясь еще больше. Сил уже не хватало. Просто держалась за причал и старалась не уйти обратно в глубокую бездну. Продолжала орать, издавать самые душераздирающие звуки, которые могла из себя выдавить.

– Они ведь не услышат? – тихо сказала я. Это даже не было похоже на вопрос, ведь и так знала, что не услышат.

– Можешь попытаться еще разок, – сухо подразнил меня голос с причала.

Передо мной всплывала одна из тех пророческих картин этого проклятого дома. Почти отчаявшиеся тела безуспешно взывали к милосердию с интересом наблюдавших за ними людьми. Не имея возможности на самоспасение, они не могли рассчитывать и на руку помощи сверху. Все что им оставалось – это извиваться и вызывать жалость и презрение. Взглянув на него один раз, не могла больше смотреть. Не хотела.

– Давай! Чего ты ждешь? – продолжил он издеваться надо мной. – Зови их на помощь! Кричи! – его голос звучал еще громче.

Я закрыла глаза, чтобы не видеть. Ничего не видеть. Возможно, испариться. «Если я этого не наблюдаю, значит, этого нет». Почувствовала, как веки начали сдаваться подступающим слезам.

– Ты можешь орать, пока не покажется, что проглотила стекло, – теперь голос послышался прямо за мной, за моей спиной. Но я не ощущала чужого присутствия. – Чтоб ты не посмела больше сказать и слова. Чтобы даже вдох стал для тебя пыткой.

Без особых усилий или чувств можно наслаждаться этими ничтожными попытками ухватиться за жизнь, которая и без того уже казалась мне чем-то ненастоящим.

– Прелестно, не правда ли? – сказал Адам настолько фальшиво, что и самый наивный бедолага распознал бы здесь не прикрытую издевку. – Детишки вон носятся. Вот, посмотри! Смотри! Смотри, как им весело! Люди! Радуются жизни! – перебирал он. – Чертов «рай» на земле! – воскликнул Адам восхищенно, радостно, но выждав болезненную паузу. – А знаешь, что будет дальше?

Как будто на перемотке, голубая, чистая вода приобрела темный оттенок, отражавший вдруг затянувшееся тучами небо. Из солнечной лагуны мы оказались в ловушке стихии. Дождь по нарастающей переходил в плотный ливень. С неумолимой силой он барабанил по воде, по причалу, по мне. Потом послышались первые раскаты грома. Я все еще пыталась поймать взглядом людей на берегу. Яркие пятна перемещались в грязной картинке. Музыку заглушил шум природы.

– Их ждет настоящий Ад! – вдруг весело, но истерично пропел он. – Всего одно мгновение, но в этой боли и в этом страхе он растянется в жестокое путешествие. Что они должны испытать! Эту грязь даже наблюдателю не смыть с себя. А тем более тому, чьи неизбежные действия привели бы их к этому. Ты разве не поняла еще? – каждое его слово становилось тяжелее. Теперь он с особой проницательностью и непритворным состраданием кричал. Как бы стихия ни пыталась заглушить его, он был громче. Он звучал повсюду. Мощь его голоса, не знающая поражения даже перед лицом самой, как тогда казалось, могущественной силы. – Знаешь, что можно увидеть в глазах человека в ту долю секунды, когда он осознает необратимость и жестокость этого момента? – продолжало отражаться отовсюду. – А если один миг продлится час? Год? Десятилетие?

Вода начала сильно раскачиваться, подгребая под себя все живое и неживое и жестоко выплевывая его. Каждой волной меня накрывало, пытало, не давая сделать полноценный вдох, и снова выкидывало на поверхность.

– Но не больше срока своей жизни! – он кричал. Ветер доносил до меня каждое слово в этой грозовой симфонии.

Куда-то в берег стали попадать молнии. Волны были все выше, все сильнее и настырнее.

– А нам достается вечность! – успел неистово прокричать Адам, прежде чем меня накрыло чудовищной волной и начало бросать под водой.

В горло попадали острые потоки воды, меня уносило с такой силой, что уже невозможно было поймать поверхность или понять направление. Песок и мелкие камни, попавшие в тот же вихрь что и я, били по спине, по лицу. Неожиданный сильный рывок за руку в одно мгновения выр-вал меня на поверхность. Пытаясь прийти в себя, я грубо откашливала грязную воду. На языке сохранялся мерзкий привкус тины. Наконец, смогла почувствовать опору. Больше не парила в воде, не имея возможности даже дотянуться до земли. Теперь я сидела в какой-то бескрайней луже и все равно цеплялась за дно. Вокруг было так спокойно. Ни дуновения ветра, ни капли дождя… Ни горизонта. Ни неба. Влага как будто испарялась, образовывая плотное мутное облако.

Послышался щелчок и глубокая затяжка. Подняв голову, снова увидела его. Он зажег сигарету и жадно начал смаковать ее, выпуская плотный дым изо рта. Адам пристально наблюдал за тем, как я пытаюсь оправиться. Сделав еще пару затяжек, заговорил:

– Вот оно! – как будто этой фразой можно было подвести черту и объяснить что-то необъяснимое.

– Что?

– То, что я делаю, – очень ровным тоном продолжил он, все еще надеясь, что короткие несвязные фразы окажутся теми самыми недостающими кусочками пазла. – Вот проклятье, которого ты так мне желаешь. Оно уже со мной. Все мое существование, – он остановился, чтобы сделать очередную затяжку. – То, что я делаю здесь, то, что я делаю там.

– Ублюдок, – сказала я почти беззвучно.

– Да! Да! Да! Я ублюдок! И не только! – закричал он. – Никто! Никто не заслуживает вечной кары! В особенности такой жестокой! Кары длиной в тысячи лет!

– Ты заслуживаешь всего, о чем говоришь! Гораздо худшего. За все, что ты сделал!

Он приблизился ко мне, еле сдерживая себя от гнева!

– Этот ад! Этот чертов Ад! Он ваш! Он не мой! – он смотрел прямо мне в душу и горел от ярости. В его черных глазах я видела отражение своих. – Мое наказание и есть само наказание!

Мне было страшно пошевелиться. Не посмела бы прервать его. Чувства неприязни и непреодолимого сочувствия боролись за место в моем сердце.

– Ваши душа и тело, по сути, почти неразделимы. Разбив сосуд, мгновение длится всего секунду. Плевать, что будет в это мгновение! Вы прожили жизнь! Вы сами выбираете свой путь. Нет никакого дела, нет никакого смысла в последнем осколке жизни. После нее придет пустота. Не имеет значения, что вы заслуживаете в этот миг! Наказания или блаженства, – продолжал он. – А у таких, как я, нет ни души, ни хрена, есть только вечность, – скорбно выговорил он. – Мы не прожили жизни, чтобы заслужить такое…

Сказав это, его глаза вернулись в тот привычный, запомнившийся еще при первой встрече облик. Мне потребовалось время, чтобы еще раз прокрутить в голове то, что было уже давно понятно. Я отказывалась верить в то, что лежало на поверхности. Это мгновение и есть сама смерть. И жизнь уже оборвалась…

– Я уже мертва… – сказала я.

Адам просто смотрел на меня, не проявляя ни единой эмоции. Он на время замер в тишине. После чего схватил меня за руку и подтянул к себе, поднес сигарету к моему запястью и перевернул ее тлеющей частью вниз. Выждал момент, когда в глазах проявится фантомная боль, от осознания и предчувствия реальной боли. Он медленно опустил сигарету и начал тушить ее о запястье. Я сжала зубы и съежилась от боли. Только когда он закончил и выбросил окурок, осознала, что ее и не было. Боли не было. Ни жжения, ничего. Она была ненастоящей. Я бросила взгляд на место ожога. Адам сдул с моей руки пепел. Кожа осталась абсолютно ровной, гладкой, без единого следа.

– Нет, – спокойно сказал он. – Еще живая. Боль, которой не было, не оставляет следы на вас здесь. Остальное лишь в моей и твоей голове.

– Но у меня есть следы… – громко сказала я, пытаясь будто опровергнуть только-что услышанное, настолько важное. – От стрелы! И не только.

– Потому что сюда ты могла попасть лишь в миг, когда могла умереть. Лишь на пороге самой смерти. Эта боль существовала для тебя и чуть тебя не убила.

– Но… тогда почему я здесь сейчас? Разве я не должна быть мертвой для этого?

– Для того чтобы понести кару здесь, да, но чтобы пройти через это место, дабы оказаться в моем – нет.

– Но как это работает? – недоумевала я. – В чем суть? Какая разница?

– Что рай, что ад! Это остаточный эффект… Душа отскакивает от тела, для мертвых она здесь и хоронится. Хронология сохраняется. Вы даже и не заметите, что что-то не так. Даже живые. Это поезд, где у каждого своя остановка, – съязвил он и укоризненно посмотрел на меня. Адам провел рукой около моей ноги и на ней тут же появилась мерзкая бирка. Я поспешила ее снять. – Это кривое зеркало! Отражение жизни! И плевать, что ее настоящей здесь нет. Здесь есть чувства. Жизнь, – тихо сказал Адам, разгуливая вокруг меня. – Это единственное место, где я могу почувствовать ее такой, какая она должна быть. Непредсказуемой. Небольшое отступление, – сказал он, делая новый шаг. – Для понимания. Мы все здесь играем бессмысленные роли. Они не влияют на исход. Они дарят новый образ жизни. Хотя, конечно, есть и те, кто смакуют сам ее конец. Гниды, – сморщился он. – Так вот, главное отличие от моего лишь в том, что таких, как ты, карают и душой и телом. По сути, они проживают все дважды. Не нужно дожидаться часа вашей погибели, чтобы забрать душу, мы можем убить ее сами, но лишь там, – он посмотрел в свое отражение. – В моем мире нет иллюзий, построенных для наказания души, отлетевшей от тела на миг, дабы получить свой «приз», – скорчился он.

– А как ты оказался здесь? – спросила я, когда поймала мгновение тишины.

– Ад – это будущее. Мой мир – это прошлое. А это значит, что в нем есть лишь воспоминания. Но если в будущем души я мог стать их частью, то в прошлом для нее меня никогда не было. Поэтому я мог лишь узнать их воспоминания, не проживая их. Но кого? На моем пути была лишь жалкая пара сотен человек. Я долго не понимал самой жизни, так редко погружался в их воспоминания, изучая с такой жадностью. Они и создали мои. Но я не мог их прожить. Долго, слишком долго существовал в той предсказуемой рутине, так что она поглотила меня. С каждым днем я все больше задумывался о том, каково это – жить. Каково общаться с людьми, не знающими, что я принесу им столько страха и страданий? – я наблюдала за тем, с какой искренностью он это говорит. Казалось, вот сейчас передо мной самая несчастная душа. – Только сотни лет спустя добился сделки. Как вы говорите? Сделка с Дьяволом? – он засмеялся. – Та самая. Как я и говорил, будучи отражением рая, хоть и кривым, ад всегда сохранял оттенки жизни, оттенки будущей истории. А не прошлой, где все и так известно. Это всегда было чем-то уникальным, неизведанным. Конец у них только совсем не блаженный. Но хоть он и предсказуем, путь может быть любым. Я вписывался в их судьбы, делился с ними чувствами и все это ради времени, напоминающего жизнь. Времени, которое я не знал посекундно. Я заключил договор на пребывание в этом мире взамен на работу. Работу самого кровожадного из палачей. Наблюдал это место в обмен на глоток жизни. Карал бесчисленные души! В то время как в моем мире столько не набралось бы и за вечность. Я жил и приносил боль. Еще больше боли, чем мог принести вне этого места. Боли, которая не доставляла мне удовольствия, – он снова уставился на меня. – Но я жил. Уверял себя, доказывал себе, что это все правда. Сохраняя хладнокровие, пытался вкусить те чувства, что были мне обещаны. Мой неутолимый голод. Моя страсть. Но дело было не в краткости момента, а в его наполненности, – он с таким чувством говорил это.

Он замолчал.

– Это жестоко, – тихо сказала я.

– Я знаю! – крикнул он. – Думаешь, я не понимаю? Все это невыносимо! Как можно жить, если ты знаешь, что в один миг, в одно мгновение им придется исчезнуть? Как можно наслаждаться моментами жизни, если ты беспрерывно думаешь о смерти?

– И что с того? – возражала ему я.

– Я хотел ничего этого не видеть.

– Так перестал бы это делать, – я сама себя не понимала. Вела с ним спор на равных.

– Но я не мог! Мне не дано! Именно поэтому я согласился на новую сделку. Взамен на одну жизнь. Жизнь, не имеющую начала, но имеющую продолжение. Жизнь, в которой нет предначертанных страданий, в которой ты не участь, в которой ты существуешь. А не воспоминания, в которых тебя никогда не было, которые ты не чувствуешь. Там ты можешь жить, не зная о завтрашнем дне. Дни, в которых ты заводишь друзей, минуты, в которые ты познаешь все прекрасное. Судьбы, в которые ты входишь, не обманывая, не переписывая истории, не страшась самого себя. И тут… ты, – это вмиг превратилось в удивительное повествование, льющееся прямо от сердца, приносящего смерть, сердца, ненавидящего свою сущность, так жадно, так страстно стремящееся к жизни. Оно перевернуло всю мою душу.

– Но как?

– В мой мир веками никто не попадал. Именно поэтому я мог быть вне его, – Адам махнул рукой куда-то наверх. – Как много ты знаешь людей, которые нарушили покой божественного? Их нет. И падших больше нет. Никого нет, – прошептал он. – Но теперь я спущусь, чтобы исполнить свой долг. На одну лишь тебя. Однако я знаю, что не смогу никогда уже выйти. Он долго скрывался в последние месяцы. Он готовил план, чтобы заточить меня обратно. Обмануть. И вот теперь у него есть шанс.

– Но, если я живая, почему не могу снова уйти?

– Потому что тогда он позволил тебе это сделать! И я не знаю, зачем!

– Дарина, – заплакала я. – Из-за нее я сюда попала.

– Не имеет значения… Он не мог заставить ее душу сделать что-то, что повлияло на твои решения. Мы ни на что не влияем. И души сами не могут влиять на людей намеренно. Только если решение принято, когда они были еще живы. Но живых здесь нет, и решения, направленные на них, бессмысленны. И вот теперь представь, что решения, переплетенные между мертвыми, вдруг начинают меняться из-за тех, кого здесь и не могло бы быть. Лишь человек может сменить курс своей души или чужой, не наоборот. Человек же может сменить курс и богов. Это просто какое-то невероятное, почти недопустимое стечение обстоятельств. И если был только один человек, только он здесь во всем виноват, ведь принимались только его решения. Которые влияли и на них, и на нас. На меня. Ты вписала и меня в свою историю, а я поддался. Ненавижу тебя за это. Ненавижу себя за это.

– Нет, она, она что-то сделала со мной. Тогда, когда мы были в больнице. Она была со мной, когда мы вернулись, – выделила я последнее слово. – Она была живая!

Адам задумался. Он крутил в голове что-то очень долго, пока я в ожидании молчала. Хотела знать правду, и именно он помог бы мне найти ее истоки. Остальное было уже так неважно.

– Ты… ты, значит, не один курс сбила… Возможно, когда ты спасла ее, она пропустила свой ход, и значит, ей не было бы здесь места… Мне не дано это знать, пока я не узнаю их сути. Но ее здесь нет… Зачем ему это?

– Но он убил ее!

– Здесь? – Адам удивился.

– Перед тем как привез меня…

– О боже! – Адам засмеялся. – Неужели? Он решил дать ей возможность… неужели он… – он говорил с таким искренним удивлением. – Он что почувствовал из-за этого вину? – спрашивал он себя. – Что из-за его игры потерялась душа… Тогда понятно, почему вам необходимо было сбежать вместе.

– Что он сделал?

– Чистилище… он пообещал ей миг блаженства… Он отправил ее туда для покаяния, – Адам свел ладони вместе как в молитве. – Как он все продумал… Хотя, судя по тому, что ты здесь, в обмен он толкнул ее на предательство… и все равно дал ей шанс… Но в чем суть? – спрашивал себя Адам. – Тогда мы пропустили девятый, – уже почти шепотом говорил он. Потом задумался.

– Она мне так сказала, – прошептала я, – покаяния…

Теперь мы оба молчали.

– Но как так можно? – нахлынуло на меня. – Он же просто использовал мою жизнь. Он положил мою жизнь на вашу сделку. На свой обман. Он, по сути, убил меня! Мне одной не дали выбора… что я получаю взамен? Взамен на свою жизнь?

– Ты просто попалась ему на пути… И так хорошо сыграла в его игру… – Адама продолжала терзать какая-то мысль.

Он покивал головой. Что могла тогда я думать? Что бы вы подумали? Я старалась уложить это в своем сознании. Мысли цепочкой выстраивались и по кусочку собирали картину всего. Ведь он, по сути, пренебрегая сделкой, сыграл в игру с моей жизнью. Однако…

– Но как в этом можно винить меня?

– Я не знаю, – схватился он за голову, терзая себя этим ответом. – Это проворачивается в моей голове снова, и снова, и снова. Я могу это принять, лишь доказывая себе, что это так… Я был так зол на тебя! – кричал он. – Этого просто не могло случиться… ведь не в этом я видел твою суть… только знай ты все и делай намеренно, это было бы справедливо… но ты не знала, а просто жила, и именно поэтому это так страшно… именно поэтому так просто винить тебя… Вместо того чтобы наконец признать свою вину. За жизнь, которая ослепила меня. Которой никогда не должно было быть. Это неестественно! Это недопустимо! Но я так верил в нее… Как я мог знать, что такая у нее цена? – почти прослезился он.

Недолго я обдумывала эти слова. И он был прав. Он стал лишь пешкой в чьей-то игре. Такой же, как и я. Я прониклась его словами. Поверила в душу, которая так отчаянно рвется к свободе, к жизни, такой недостижимой.

– А какой он? Твой мир? – спросила я.

– Мой мир… – начал он, ухмыляясь, – лишь воспоминание, – он сделал паузу. – Такое бессмысленное… Неосязаемое… Такое прекрасное. Жизни караются на входе, оно не успевает стать их частью… Оно остается лишь мне.

Я задумалась.

– А как же их души?

– Только живая душа может хранить воспоминание. Мертвым это не дано.

– А тебе?

– Только лишь.

– Раз мне туда дорога… Ты можешь показать его мне? Сейчас. Твой мир, – спросила я. – В твоих воспоминаниях. До того, как он станет местом моей казни?

Адам повернулся ко мне. В его глазах мелькнул проблеск надежды. Надежды на то существование, которое оставило бы в нем след.

– Покажи его мне в этих воспоминаниях. Чтобы оно успело стать частью моих.

Он сел передо мной на колени. Смотрел на меня так страстно. Медленно положил свою руку мне на грудь. Медленно направляя ею меня, уложил на водную гладь. Я успела лишь моргнуть, как дно провалилось, и она на секунду поглотила меня. И снова выплюнула наружу. Я лежала теперь в темном, невероятно прекрасном, но мрачном месте. Оно освещалось луной, проникающей туда через огромную воронку. Вокруг были скалы. Такие массивные, такие острые. Они заполняли все это место, делая из него огромный острый колодец. Я оказалась на его пике, находясь на самом дне. Меня окружала прохладная, приятная вода. Она обволакивала. Я завороженно смотрела в бескрайнее небо и наслаждалась покоем. Оно было усыпано звездами, такими далекими, что казалось, будто они сливаются воедино. Вокруг ни души, ни единого звука с поверхности. Лишь легкие колыхания воды, редко пробегающие сквозь меня. Я сливалась с этим местом, будто и была им. Прекрасно ощущала его всем своим нутром.

– Τάρταρος, – эхом пронеслось вокруг. – Кαταταρταρόω. В бездну к Та`ртару, – руки Адама нежно коснулись моего лица. Я продолжала лежать на воде, завороженная такой бескрайней красотой. – Так поэтично. Каталея, – звучало над водой. Он был так близко.

И вновь легким движением Адам обхватил меня за талию и медленно затянул под воду. Теперь мне не нужен был воздух. Сквозь прозрачную пелену водной глади я могла наблюдать все тот же удивительный образ этого прекрасного места. Лунный свет проникал сквозь воду и освещал все вокруг. Адам был рядом и наслаждался моментом невесомости. Он протянул мне руку. Повел меня за собой и, минуя водные пещеры, мы доплыли до берега и вышли на сушу. Теперь меня поражал своим величием горный массив.

Пространство было покрыто ярко оранжевым «небом», уходящим в красный горизонт. Мы устремились ввысь. Покоряли все новые вершины, пока не оказались на самом пике, откуда нам открывался вид на огромные зеленые сады, рисующие лабиринты кронами. Адам присел на огромный камень и уставился вдаль. Пробыв там жалкую вечность, мы растворились в нем. И вновь оказались напротив друг друга. Стояли в ванной дома, где и началось то страшное путешествие, обернувшееся таким покоем души.

– Оно прекрасно, – сказала я.

Возможно, это был не конец моего повествования, но эмоции нахлынули на меня. Не думая о последствиях, наконец обретя свой потерянный разум, я подошла к нему и вонзила в него свои губы. Он горько поддался моей страсти и без раздумий ответил мне. Я обхватила ладонями его лицо, стараясь удерживать рядом как можно дольше. Его руки сжали меня в сильное объятие, стремясь завладеть всем моим телом. Через несколько секунд он отстранился и отпустил меня.

Я смотрела на удивительное создание, борющееся со своими чувствами. Злость сменялась чувственностью, а чувственность пробуждала в нем злость. Было видно, как он сопротивляется даже такому жалкому мгновению жизни.

– Оставь это воспоминание для меня, – прошептала я.

Схватив меня за руку, он резко сократил это мучительное расстояние между нами. Горечь наших слез придавала поцелую солоноватый привкус. Мы погружались в бездну. В вечность, окутанную страстью. Снимая свою рубашку, он задерживался на моей шее, но быстро возвращался к губам. Обхватив мою талию одной рукой, он поднял меня и понес в комнату. Бросил на кровать и через секунду оказался сверху. Мы целовались так страстно. Он отдавался мне весь без остатка. Его губы устремились вниз. Языком он рисовал огромный бесконечный лабиринт на моем теле. Он растягивал это наслаждение настолько, насколько мог себе позволить.

Нежность в сочетании с жесткостью и дерзостью, казалось, создавала тот самый баланс удовольствия, идеал ощущений. Грубо покусывая и лишь слегка касаясь самых чувственных частей моего тела, он будто через пороки поднимал меня на вершину блаженства. Оказавшись у моих бедер, как по нотам играл на мне, заставляя стонать от предвкушения. Я наслаждалась каждым прикосновением его губ, языка, пальцев. Ожидание, которое было настолько же прекрасным, как и желаемое чувство. Так жадно вкушал меня, скользил языком, порой провоцируя на более смелые ощущения. Не один раз заставил меня погрузиться в нирвану удовольствия. Я жаждала его как никогда прежде. Все в том же смешанном порыве острой сладости, сопровождаемой ярой решимостью, мы дарили друг другу этот миг. Воспоминание.