Повествовала: Россия — страна самобытная. В отличие от Европы с Америкой самосуд здесь — почти национальная идея. Виталий Калоев, убивший в 2004 году авиадиспетчера (отца троих детей) Питера Нильсена, по мнению абсолютного большинства, герой. Нынче работает в должности заместителя министра, фильм документальный про него сняли — исключительно в положительном ключе, на телевидение приглашают, и у себя в Осетии он очень уважаемый человек.
Но мстят обычно исключительно за своих. За жену, за дочь.
Однако теперь в России появился бескорыстный Бэтмен!
Ксюша не ограничилась двумя недавними преступлениями в Москве и в Мурманске. Раскопала информацию и написала про еще один случай, произошедший больше года назад.
Молодые супруги из пригорода Владивостока во всех пабликах писали, что они убежденные чайлдфри. Однако недосмотрели — женщина забеременела. Но о том, что в семье родилась дочка, никто так и не узнал. До тех пор пока неожиданно нагрянувшая в гости знакомая не обнаружила в сарае мумифицированный трупик младенца.
На допросах горе-родители утверждали: девочка родилась мертвой и они испугались вызывать врачей, так как беременность мать скрывала, на учет не становилась. Но эксперты считали: малышка прожила больше недели. И умерла, вероятнее всего, от жажды и голода.
Супруги стали результаты оспаривать, подняли шум — а вскоре оба перестали являться на допросы. Домой к ним поехали лишь спустя пару дней. Муж с женой были мертвы. Причиной смерти стало острое обезвоживание. Извергов, как показала экспертиза, заставили съесть огромное количество острой капусты кимчи. Затем накрепко связали, заклеили рты и бросили умирать.
Кременская подчеркивала: следствие активно искало убийцу в окружении супругов из Владивостока, но тщетно. Да и кому было мстить за девочку, о рождении которой даже не ведали? «Так что русский Бэтмен точно существует, — триумфально заключала. — Ключ к раскрытию любого преступления — искать, кому выгодно. Но народный герой профит не получает — исключительно моральное удовлетворение».
Не поспоришь. Похоже, действительно в России объявился неведомый благородный мститель.
«Но кто он, интересно, такой?» — задумался Дима.
Понятно, что мужчина. Физически крепкий, изобретательный, смелый. Мстит исключительно за девочек. Интересно, почему. Возможно, с кем-то из его родственниц или близких знакомых беда случилась, а официальное правосудие защитить не смогло.
И еще на одну деталь обратил внимание: география преступлений. Владивосток и Мурманск — города портовые. Может быть, народный герой как-то с морем связан?
Теоретически можно проверить всех причастных к торговому или военному флоту, кто находился в этих городах на момент совершения преступления. Но только сколько их? Тысячи? Десятки тысяч? А если наш герой не моряк? Искать по базам авиакомпаний и железной дороги совпадения — еще более объемная работа.
Да и самый главный нюанс.
Диме — как журналисту, как читателю и просто как человеку — совсем не хотелось, чтобы мстителя поймали.
Прося и Ян
В постели они оказались три месяца спустя, и близости ничто не предвещало.
В конце сентября у Яна закончился круизный сезон. Хотя чаевые он старательно пропивал, на то, чтобы немного развеяться, деньги оставались. Короткий отпуск перед началом новой пахоты — работы в санатории — решил провести в Москве. Прежде в подобных поездках ограничивался единственным, для галочки, посещением консерватории, а остальные дни убивал в задушевных беседах (читай попойках) с давним приятелем из столицы.
Но в этот раз решил: ему обязательно надо увидеть Прасковью. Зачем — толком самому себе объяснить не мог. Добиваться недотроги он не планировал. Самолюбие если только потешить, принимая ее восторженное поклонение. Ну и любопытно было, какими ее изумрудные глаза в Москве покажутся.
Памятуя, что живет на Большой Никитской и мужа своего, благодетеля, боится как огня, в консерваторию приглашать не стал. Приобрел два билета на органный концерт Баха в англиканский собор. Позвонил, сказал безапелляционно:
— Если ты завтра вечером в своем приюте, то отменяй.
Растерялась:
— Н-нет, я дома.
— Значит, скажи, что в богадельню собачью вызывают. Жду тебя у Пушкина в восемнадцать ноль-ноль.
Не сомневался — поклонница придет принаряженной, в парикмахерскую заглянет. Нет — явилась очень по-московски. Брючки, мокасины, свитерок бесформенный, волосы в хвостике, макияжа нет. Но хотя бы изумруды в глазах на месте, мерцают с удивлением:
— Ян! Ты… вы, что ли, из-за меня в Москву приехали?
— Друга я приехал проведать. И тебя повидать.
Потупилась:
— Ян, спасибо, конечно… Но давайте сразу. Я долго думала и решила: не надо нам больше встречаться. Даже ради того, чтоб просто о музыке поговорить.
— Почему?
— Знаешь, у нас в приюте случай был. Привезли пса из частного дома. Со щенячьего возраста на цепи сидел. Вообще никогда не отвязывали. Дикий, злобный. Мы его, конечно, взялись реабилитировать. Там целая система: ведь и дотронуться до себя не дает, и гулять отказывается, и играть совсем не умеет. Месяца три мучились, смогли в итоге социализировать. Потом отдали — вроде бы в хорошие руки. Только обещал новый хозяин одно, а сделал совсем другое — снова на цепь посадил. Мы проверяем, конечно, в каких условиях наши подопечные содержатся, но в тот раз долго ни у кого не получалось выбраться, посмотреть. Через месяц только поехали. А собака — при смерти. Не ест, не пьет. Забрали, повезли к ветеринару, капельницы, обследования — но все равно умерла. Вскрытие сделали — никаких болезней. Просто от истощения. Причем голодом ее не морили. Сама отказывалась. Не смогла снова на цепь, когда попробовала свободы.
Взглянул внимательно в печальные глаза-изумруды. Спросил:
— Слушай, а муженек тебя не обижает, случайно?
— Нет-нет, что ты, — замотала головой. — Это я образно. Он интеллигентный человек. У нас все хорошо. Только скучно.
— Ой ли?
— Ладно, не хорошо. Обычно. Но пока день за днем — меня все устраивает. А едва тебя увижу — сразу убежать хочется на край света.
— Со мной?
Твердо ответила:
— Ян, перестань. Я уже объясняла тебе. Ты для меня — талантливый человек. Да, твоя музыка помогла мне понять: живу я не так, как могла бы. Но менять что-то поздно. Я не могу подвести мужа. Человека, который в меня поверил.
— Прасковья, — сказал строго, — а ты не пробовала жить сегодняшним днем? Просто выкинуть на один вечер из головы своего супруга — и сходить со мной на концерт? Устал я повторять: ты — современная женщина. И я тебя не в нумера приглашаю, а в англиканский собор.
— Схожу, — ответила серьезно. — Хотя мне и не нужна другая музыка, кроме твоей.
Ян собрался было доказывать, что гениальнее Баха нет никого, а органист Валерия Пименова — виртуоз, лауреат многих международных конкурсов, но решил: поговорят после концерта.
И он сам наслаждался — тем более что не навязшая в зубах Токката ре-минор, а достаточно редко исполняемые «Ноймастерские хоралы». Сидел рядом на неудобном церковном стульчике, поглядывал на лицо Прасковьи. Но глаза-изумруды в тусклом свете храма ни разу не вспыхнули.
— Тебе не нравится Бах? — уточнил, когда концерт кончился.
— Нет… — Поморщилась. — Он меня подавляет. Особенно когда на орга́не. — И поспешно добавила: — Но с тобой я готова куда угодно!
— Говорила ведь: не хочешь видеться больше.
— Ох, сама я не знаю, что говорю.
«Врет, конечно, врет, — подумал Ян. — Не только песенки мои — я сам тоже ей нравлюсь».
Но форсировать события не стал.
Ноябрьская Москва выдала на удивление прелестный, теплый денек. Воробьи решили, бабье лето вернулось, чирикали радостно. Они прогулялись по центру. Когда проходили по Спиридоновке, Прасковья показала на монументальный дом, заметила мимолетно:
— Тут у мужа еще одна квартира. Сдает.
— Ты вроде говорила, скромный интеллигент.
— Ну он сам — да. А родители какие-то партийные деятели были, еще при советской власти. В девяностые годы, когда все непонятно стало, сумели подсуетиться, второе жилье от города получили, приватизировали. Братьев-сестер не было, он все унаследовал.
— Не хочу считать чужие доходы, но две квартиры — на Большой Никитской и Спиридоновке — это целое состояние.
— У него еще дядя на Майами был. Миллионер. Умер месяц назад и все любимому племяннику завещал.
— Прасковья, прости, конечно. Но почему у тебя тогда сережки с бирюзой?
— Я других не прошу, — пожала плечами. — А муж не предлагает. Мне, в принципе, правда все равно.
— М-да, удивительная ты женщина. На цепи-то многие живут — но и плату за это берут соответствующую.
— Какая есть, — улыбнулась без печали. И робко добавила: — А тебя я кое о чем все-таки попрошу. Я у нас в переулках кафе видела. С роялем. И на нем все посетители играют, кто хочет. Может, зайдем туда?
После летней вахты на корабле Ян чувствовал к инструменту непреодолимое отвращение. Но глазам-изумрудам отказать не смог. И хотя начинал неохотно, вяло, постепенно разошелся — даже искушенная московская публика приглушила разговоры, перестала звенеть стаканами. Прасковья сидела за своим столиком гордая и счастливая. А когда он, сорвав немалые аплодисменты, вернулся к ней, гордо сказала:
— Ну и разве сравнишься ты с Бахом? Ему в соборе куда меньше хлопали.
…В следующий раз увиделись в начале декабря.
Она позвонила сама. Голос — на фоне автомобильных гудков, уличного шума:
— Ян, прости, что беспокою. Можешь меня встретить?
— Где? — опешил.
— Здесь, у вас. В Абрикосовке. Я на автостанции.
Обалдел, конечно. Но бросил свой санаторий на младшего методиста, махнул таксисту, помчался.
Прасковья ежилась под колким норд-остом на лавочке. Глаза-изумруды заплаканные, но лицо решительное.
Объявила:
— Ты не волнуйся. Я не навсегда. Только посоветоваться.
Странно было слышать — за полторы тысячи километров от Москвы.
И чемодана с собой нет — только дамская сумочка.
Постарался не выдавать удивления. Спросил спокойно:
— Приказывай. В ресторан — или у меня дома поговорим?
— Давай… давай лучше к тебе.
Пока ехали в такси, держалась церемонно, даже отчужденно.
Но едва вошли в дом (на сад, его гордость, даже не взглянула), опустилась бессильно на пуфик и разрыдалась. Нос некрасиво покраснел, зато глаза-изумруды смотрелись особенно изумительно.
Поначалу Ян совсем ничего не понял — кроме того, что муж ее оказался чудовищем, а она, слепая, почти двадцать лет жила с ним и ничего не замечала. Но три бывших жены истерики закатывали частенько, поэтому знал, как себя вести. Заставил пройти в комнату, усадил на диван, укрыл ноги пледом, принес чаю и валерьянку. С трудом подавил собственную привычку — накатить сто грамм (обычная его реакция на женские слезы).
И наконец поток слов обрел некую связность.
Нечто подобное Ян, признаться, подозревал. Думал только, что жертва — сама Прасковья.
— Мне в голову не могло прийти! — рыдала. — Сколько раз вместе пили чай с этой его ученицей, спокойная, вежливая девочка! На Эдика смотрела как на великого человека, мне прямо радостно за него было! А он, оказывается, над ней издевался все время!
Снова зарыдала. Сквозь всхлипы выкрикивала:
— Лучше бы я мимо прошла, когда увидела, что дверь в кабинет не захлопнута. Там доводчик барахлил, видно от сквозняка приоткрылась. Зачем, зачем я стала подсматривать! Не знаешь — и не знаешь!
Ян возмутился:
— Ты понимаешь, что говоришь? Как можно такое оставлять?!
— Но не могу же я на собственного мужа доносить?!
— Почему нет?
— Нет, нет! Никогда!
Схватилась внезапно за грудь.
— Что с тобой? — перепугался. — Сердце?
— Нет… не волнуйся. Бывает, когда перенервничаю или устану. Воздуха как будто не хватает, и голова очень кружится.
— Ты к врачу ходила?
— Ой, да разве мне до врачей! Сейчас пройдет. Ян, Янушка. Что же мне делать?!
Он осторожно спросил:
— Подожди. А Эдик твой знает, что ты знаешь?
— Нет. Я испугалась его обвинять. Убежала из дома. Все бросила. На поезд — и к тебе.
— Он тебе не звонил?
— Звонил. Я трубку не взяла. Не знаю, что сказать ему.
В этот момент в голове у Яна и стал складываться план.
Он спросил:
— Ты говорила, у тебя тетя есть в Абхазии? И она болеет, ты за ней ухаживала?
— Да-а…
— Значит, можно сказать мужу: ей стало плохо, срочно потребовала к себе.
— Ян, ты не понял! Я не хочу ему ничего говорить! И видеть его тоже не хочу больше!
— Прасковья, не горячись. Ты — женщина, тебе можно расплакаться и убежать. Но ты все рассказала мне. А я — как мужчина — считаю: за каждым преступлением должно следовать наказание.
— Ты хочешь, чтобы я в полицию на него заявила? — перепугалась.
— Ой, брось. По закону это пара лет максимум. А то и только пожурят. Ну и с работы уволят.
— Но что тогда?..
— Если ты хочешь спрятаться и все забыть — мой дом к твоим услугам. Но я бы предпочел с твоим муженьком рассчитаться. И за эту девчонку, и за те двадцать лет, что он тебя держал бесплатной домработницей. Без нарядов, без отдыха, без единого доброго слова.