— Что-то не понимаю я, Прасковья. Ты в мои поклонницы записаться решилась или я тебе как мужчина нравлюсь? — спросил строго.
Смутилась. Опустила голову. Честно ответила:
— Я вами восхищаюсь. Талантом вашим. А вот за что вы мне такой роскошный букет подарили — совсем не понимаю.
Первая на его пути — настолько благодарная и настолько непосредственная.
Ладно. Пусть будет пока поклонницей. А дальше посмотрим. Захочется снова ее увидеть — проблем никаких. До Москвы из Сочи три часа лету. Или из Новороссийска — сутки на поезде.
Ксюша наслаждалась триумфом. Пусть она сама на голубом экране не засветилась, но, конечно, вся тусовка знала, чьих рук дело. Статья в «XXL» вышла, как и планировалось, одновременно с прямым эфиром. Коллеги с кислыми лицами поздравляли, обычно суровый главный редактор вообще совершил немыслимое — расцеловал в обе щеки. Сайт газеты грозил рухнуть от огромного количества комментариев.
Хотя план держали в секрете, для Полуянова Ксюша исключение сделала — позвонила за полчаса до передачи, кротким голосом попросила посмотреть. Ждала: к чему-нибудь придерется, но нет — искренне похвалил и идею, и исполнение. С любопытством выспрашивал подробности: что там с Головиным?
— Пока в КПЗ отправили. Но адвокат уже заявил ходатайство: изменить меру пресечения на запрет определенных действий. Главный аргумент: потерпевшая жива-здорова и прекрасно себя чувствует, раз способна на прямые эфиры ходить. Алиса, понятное дело, в панике. Боится, он ей мстить будет.
— Вряд ли отпустят.
— Совсем на свободу — вряд ли. Но под домашний арест могут запросто. Надо адресок твоему Бэтмену из Мурманска подкинуть.
— Фу, Ксюша. Ты в своем репертуаре.
— А что такого? Я сама не родитель, но нам пришло уже штук двадцать писем: народ готов гада собственными руками кончить.
Поколебалась секунду, добавила:
— Дим. А давай с тобой пообедаем.
Услышала в телефонной трубке вздох, затараторила:
— Да не бойся ты, я без матримониальных планов. Не целюсь я на тебя. Сдалась. Но фоточку вместе сделать хочу. В соцсетях похвастаться. И ты ведь сам первый пришел мириться, значит, мы теперь друзья. А еще мне посоветоваться надо.
— О чем?
— Есть в деле Алисы странность. Она за кадром осталась — роли никакой не играла. Вроде мелочь, а покоя мне не дает.
…Ксюша наконец поняла, что имел в виду Иешуа Га-Ноцри в романе Булгакова. Правду говорить действительно легко и приятно. Алису, можно считать, только этим и подкупила. Не хитрила, не подлаживалась, даже не дозировала информацию. Честно предупредила: от гнева Головина защитить постарается, но гарантировать полную безопасность не сможет. И с гонораром не стала хитрить (хотя запросто могла взять себе процент, и немалый).
Зеленова — как многие умненькие девочки из бедных семей — подружек почти не имела и к Ксюше, проявившей к ней искреннее участие, сразу потянулась. А после передачи (нервы, понятное дело, на взводе) попросила:
— Поехали ко мне сейчас? Вместе?
Кременская (на ее-то плечах вся организация) чувствовала себя сейчас хуже выжатого лимона, но отказывать не стала. И вытребовала у телевизионщиков представительский лимузин.
Пока ехали, Алиса задумчиво произнесла:
— Мать, интересно, видела?
— А ты предупредила ее?
— Не, ты ведь просила: никому ни слова. Но обычно она эту тупотень сама смотрит.
— Кто она у тебя, кстати? По профессии?
— Поварихой была.
Ксюша вспомнила письмо, изобиловавшее интеллигентскими оборотами, удивилась:
— Простой поварихой? А училась где?
— Ну я не знаю точно. Кулинарный техникум вроде.
— Не институт?
Развеселилась:
— Да какой ей институт! Она русский в выпускном классе с «двойки» пересдавала!
— А ты в кого тогда?
— Ума не приложу. Маманя говорит: папаша мой — потомственный шофер. И у нее в роду — сплошь обслуга. Прабабка, правда, была горничной в дворянской семье, нажила ребеночка — вроде от барчука. Может, в него? Ген долго дремал, а во мне проявился?
«Совсем странно тогда», — решила Ксюша.
Когда только знакомилась с Алисой, вопрос «Откуда ты обо мне узнала?» удалось обойти. Кременская подкараулила девочку после школы и провела атаку в лоб: «Все про Головина знаю, что ты на грани — вижу. И предлагаю отомстить».
Девчонка сразу вцепилась. Но сейчас Ксюше самой любопытно стало. Спросила:
— А ты матери не рассказывала про Головина?
— Да что я, больная? Она знала только: я на олимпиаде блеснула и реп предложил бесплатно заниматься. А когда… когда проблемы начались, я однажды совсем раскисла, хотела ей пожаловаться. Но потом подумала: чем поможет? Только скажет: сама дура. Она, кстати, так и сказала. Когда я в метро на рельсы прыгнула.
— Да ладно!
— Ну она спросила: «Зачем?» Я ей — что не видела выхода. А мать не понимает: «Что значит — нет? Почему нельзя было просто перестать ходить к нему?»
— Я, кстати, и сама не понимаю. Почему было просто не перестать, — честно сказала Ксюша.
— Так он действительно классно учил. И я надеялась — очень долго! — что справлюсь. А когда поняла, что не получается ничего, решила: проблема во мне. Я неспособная просто.
— Неужели совсем не с кем было посоветоваться?
— Ну… с Маринкой, подругой моей, мы обсуждали. Но ее батя тоже за «двойки» лупит, и она считает, это нормально.
Обвела Ксюшу благодарным взглядом, пробормотала:
— Только ты мне и открыла глаза!
…Когда сидели с Полуяновым в ее любимом ресторанчике «Токио», Ксюша честно сказала:
— Так и не поняла я в итоге, кто в газету написал. Но мать — точно нет. Я ее видела. Готовит классно, только мозгов полторы извилины. У них на холодильнике список продуктов висит, там написано «кортошка» и «маёнез». А письмо без единой ошибочки, и стиль такой — с понтом на выпендреж.
— Покажешь? — заинтересовался Дима.
— Да пожалуйста.
Взял. Внимательно прочел концовку вслух:
— Пожалуйста, не выдавайте, что именно я, мама, вам написала. Вы ведь не обязаны раскрывать источники информации! Вам мог сообщить кто угодно. О том, что происходит в доме Головина, может быть в курсе его супруга. Лучшая подруга Алисы, Мариночка Юсова из ее класса, тоже, я догадываюсь, знает о проблеме. Да в принципе достаточно посмотреть на руку моей дочери — эта жуткая надпись еще не зажила, проявить к ней участие — и она сама начнет говорить.
Ксюша прокомментировала:
— Я, в принципе, и действовала, как в письме посоветовали. Проявила участие. Ну и сказала, что все знаю. Только кто тогда письмо написал? Вопрос так и остался открытым.
Полуянов пожал плечами:
— Если не мама… и не подруга — тогда, получается, супруга Головина своего муженька закопать решила?
— Я Алису расспрашивала. Она сказала четко: серая мышь. Прислуживает, чай подает в передничке. Смотрит очень преданно — как собака на любимого хозяина. На уроках, понятное дело, никогда не присутствовала. И подслушивать вряд ли могла: дом старинный, стены толстые, дверь в кабинет дубовая.
— Может, третье лицо? — предположил Дима.
— Но кто? В письме полно подробностей и про уроки, и про Алису, их только человек в теме мог знать.
— А ты девочке его не показывала?
— Нет. Но все факты — я ее расспрашивала — подтвердились.
— Какой-то враг Головина?
— Ну вот не знаю я, Дим. И к делу вроде не имеет особого отношения, но я тебя позвала, чтобы честно признаться: мне задачка не по зубам. Если вдруг интересно, можешь сам раскрутить. Оригинал письма не отдам, но копию тебе сделала.
Видар глупые ток-шоу по телевизору не смотрел, газету «XXL» тем более не читал. Зато на работе посещал курилку — навесик с лавочкой и урнами выстроили, как положено, на улице, в пятнадцати метрах от здания. Там и узнал про девочку Алису и доцента Головина. Поначалу показалось: редкий случай, когда у подобной истории почти хеппи-энд — школьница жива-здорова, негодяй арестован. Но дальше в общую беседу вступила юная секретарша. Спросила:
— А что ему будет за это?
— Нормальный отец яйца бы вырвал, — прокомментировал грузчик. — Но отца у девчонки нет, насколько я понял.
А юрист сказал:
— Дамы и господа, вы сейчас удивитесь. Очень возможно — вообще ничего.
— Ка-ак? — дружно ахнули курильщики.
— Инкриминировать особо нечего. Легкий вред здоровью — это штраф сорок тысяч, в худшем случае исправработы на год. Истязание — да, может быть от трех до семи, но его еще доказать нужно. Сто десятую, доведение до самоубийства, притянуть вообще нереально. Потерпевшая жива, да и прямого умысла нет, смерти ей Головин не желал. Так что самое страшное, что ему грозит, — в СИЗО сокамерники наваляют. И то не факт.
Народ, конечно, стал возмущаться — что у нас за законы такие?
Юрист им в ответ — другую историю. Как у мужика — мирного, доброго, чуть не от мира сего — оттяпали обманом две трети доли в квартире. И требовали за бесценок продать оставшуюся треть. Доводили годами, целенаправленно. Издевались. Били. В конце концов не выдержал — купил охотничье ружье, расстрелял обидчиков. Теперь сам ждет суда — не за самооборону. За убийство при отягчающих.
— Плохой закон, — поцокал языком пожилой дагестанец-охранник. — И люди трусливые, слово поперек сказать боятся. Я бы с этим профессором — как у нас в Башлыкенте. В пятом году было. В поселке две девочки восьмилетние пропали, их тела нашли на участке у одного угъраш[15], который за изнасилование сидел. Так местные его участок окружили, полиции войти не дали. А ночью дом сожгли, вместе с хозяином.
И все, кто собрался в курилке (человек пятнадцать), дружно поддержали, что правильно.
Видар в разговоры не вступал, но слушал внимательно. Сердце приятно грело: народ, обычные люди — единодушно не за ту справедливость, что в Уголовном кодексе. Они — за него.
Дома за ужином включил компьютер, посмотрел в записи то самое ток-шоу. Кулаки сами собой сжались. Неужели за такое — всего лишь штраф полагается? Нет, быть не может. Впрочем, и смерти как воздаяния доцент не заслужил. На взгляд Видара, лет пять бы ему в колонии.
Но на следующий день узнал: и двух дней за решеткой не провел. Выпустили злодея. Пока что — под домашний арест. В уютную, комфортабельную квартиру в центре столицы. Прав, получается, крючкотвор с работы. Заплатит доцент штраф, покается, подождет, пока страсти улягутся, да и начнет новых учеников набирать.
До чего несправедливы законы! Но он не в силах бороться со всем миром. Тем более Москва и исторический центр — это куда сложнее, чем крошечный поселок в Мурманской области, где полярная ночь и никаких видеокамер.
Когда на руках мать-инвалид, взрослеть приходится рано. Впрочем, будь та здорова физически — защитой-опорой ей вряд ли бы стала. С интеллектом, как считала Алиса, у родительницы беда. С житейской мудростью и состраданием — тоже. А когда мать совсем не поддержала ее в истории с доцентом Головиным и за то, что под поезд в метро пыталась прыгнуть, жестоко отругала, девочка окончательно решила: дальше точно сама по себе будет жить.
Телевизионщики сначала хотели перевести гонорар как положено — на счет совершеннолетнего опекуна. Но Алиса умолила Ксюшу: лучше ей самой и наличными. Вместе с теми деньгами, что журналистка выделила, получилась приличная сумма. Спрятала дома, в тайнике. И репетитора нового себе тоже сама искала.
Из квартиры пока что выйти невозможно — после скандального шоу стала знаменитостью, чуть ли не каждый прохожий пытался сочувствовать или советы давать. Так что (как не раз прежде делала) написала классной руководительнице с маминого телефона, что «дочь пропустит по семейным обстоятельствам», и кайфовала в своей комнате. Бесплатные пробные уроки, книжки. Иногда возвращалась к ненавистному поэту Джону Лидгейту, заучивала по строфе-другой в день. Пусть Головин, как убеждали психологи и прочие помогатели, садист и бессовестный манипулятор, но в одном он прав: кто в силах поэму «Жалоба черного рыцаря» выучить наизусть, тот вступительный экзамен любого уровня сдаст на максимальный балл.
С каждым днем Алиса все больше сожалела о своем поступке. Зря учителя подставила. Подумаешь, бывало страшно и больно. Зато теперь фильмы в оригинале спокойно смотрит. И пробник ЕГЭ (одиннадцатый класс!) попыталась решить по приколу. Получила 82 балла, проходной во многие вузы. Совсем неплохо для четырнадцати лет. Зачем она только повелась на уговоры-посулы Ксюши? Не сахарная, не растаяла бы, потерпела — зато английский в полном совершенстве.
Но сомнения развеялись в одно мгновение, когда ответила на звонок с незнакомого номера. Обычно остерегалась, однако Кременская убедила не игнорировать: «Тебе сейчас кто угодно полезный может позвонить — и фонд благотворительный, и журналист какой-нибудь западный».
Однако на проводе оказался Головин.
Сказал ей совсем коротко:
— Я на свободе, маленькая дрянь. Так что ходи по улице с оглядкой. Впрочем, все равно не поможет. Я тебя уничтожу.
Алиса дико перепугалась. Посоветоваться, кроме Ксюши, не с кем. Та сначала успокаивала: не могли его выпустить. Просто пугает. В КПЗ, хоть официально и не положено, мобильники «гуляют». Но уже через час перезвонила, виновато сказала:
— Слушай, и правда. Под домашний арест перевели. Теоретически — с браслетом на ноге — он выйти не может, конечно. Но ты все равно аккуратней. На улицу не высовывайся. И дверь никому не открывай.
И тут Алиса окончательно поняла, что ошиблась. Зря, зря она предала того, кто желал ей добра. Тем более что и поэму «Жалоба черного рыцаря» наизусть почти выучила.
Если Дима Полуянов давал кому слово, всегда старался сдержать. Тима Квасова из Мурманска тоже не обманул. Телефонных звонков и письменных запросов сделал, без преувеличения, сотни и все-таки добился: за мальчика согласились взяться в хорошей столичной клинике. Дорогу и то лечение, что не входило в полис обязательного страхования, обещал оплатить благотворительный фонд.