– Эдик!

Он замер, желая лишь уйти, чтобы там, за пределами этих стен, попытаться стряхнуть с себя какой-то жуткий морок. Но всё же чуть повернул голову и посмотрел на Антонину.

– Я всё для тебя сделаю… Стану самой верной, самой преданной. Самой хозяйственной! Дом себе бери, мне он не нужен. И в замужестве тоже не нуждаюсь… Хочешь, со мной живи, а по другим шастай… только сейчас помоги! Молю!

Журавлёв прикрыл глаза и рассмеялся. Нет, она и впрямь была глупа, раз не понимала, что не сможет он быть с той, которая так безбожно его предала… Не нужна ему Тося теперь ни в каком виде…

– Прощай, – только и бросил он напоследок, после чего вышел.

А ему в спину донеслись… нет, не ругательства. А такие завывания, что от них кровь стыла в жилах.

Эти звуки заставили Эдика припустить прочь, как будто за ним гнался сам дьявол. И мысли у Эда тоже были всклокоченными, словно их перетряхнули кверху тормашками.

А в мозгу билась одна фраза, которая и станет в дальнейшем главным лозунгом Журавлёва, приклеившимся к нему на ум намертво:

«Какой же я оказался дурак…»

***

Маша, которая просила о встрече, застала Эдика в кафе, где он сидел и изучал в сети вопросы, связанные с тем, чтобы выяснить, не окажется ли Митя ему всё же кровным ребёнком.

По правде говоря, Журавлёв готов был заплатить кому угодно за то, чтобы этот несчастный младенец никакого отношения к нему не имел. Но и обезопасить себя на будущее хотелось.

Тося была очень уверена в том, что зачала Митю от сводного брата, но доказательств-то у нее никаких не имелось. А вдруг окажется, что это не так, и что ребёнок всё же от него, Эдика?

И Антонина, которая это выяснит, начнёт опять оказывать влияние на его жизнь… Одно дело – её убеждённость в том, что Тимофей для ребёнка лучший донор, и совсем другое – бумажка, на которой чёрным по-русски будет написано, что родства между Журавлёвым и Митей нет никакого.

Договорившись с дочерью, что она подъедет в кафе через полчаса, он погрузился в свой вопрос снова, и через несколько минут записался онлайн в клинику, где и должны были сделать тест ДНК.

Когда Маша приехала, Эдик отложил телефон и посмотрел на дочь пристально. Она находилась в настолько остром нервном возбуждении, что Журавлёву это тут же не понравилось.

– Папа… во-первых, хочу сказать… что это я привезла те травки из деревни, которыми Тося и… ну, в общем, которые ты ей не намеренно и дал, – созналась Маша.

Эдик вскинул брови, а дочь поспешно пояснила:

– Она меня отправила к бабке какой-то, а я тогда за эту возможность ухватилась, чтобы с Тимофеем там увидеться. Клянусь тебе, я не знала, что там, в свёртке, который Тосе передала эта… знахарка, или кто там она такая?

Эдик качнул головой. Сейчас и впрямь никакой разницы уже не было. А он и до этого момента понял сам, что никакого отношения к этим пещерным методам сельского толка Юля иметь не могла.

И вообще сейчас образ жены, с которой он прожил столько лет, казался как будто из другого мира, не принадлежащего ему. Самому же Журавлёву оставалось лишь мыкаться после того, как остался один, да ещё и с ветвистыми рогами, а также надписью «олень» на лбу.

– Хорошо, Маш, я понял… Верно говорят же да, ну, про колодец? – усмехнулся он, однако дочь его невесёлой реакции не разделила.

Она снова приняла какой-то нервический вид, что опять напрягло Эдика. Речь должна была явно пойти о Тимофее, он это осознавал.

– Мы с Тимом многое обсудили. Он сказал, что сам не понимает, как так вышло… Вроде как и она его опаивала чем-то. А мне в любви признался. Говорит, что сразу я ему в душу запала, как только меня увидел, – стала рассказывать Маша, отчего у Эда внутри всё оборвалось.

– Чушь! Чушь это всё! Ты что такое говоришь? – ужаснулся он.

Дочь тут же закрылась, поджала губы. Посмотрела на отца волком. И пока она не начала вещать что-то ещё, он напомнил ей:

– Сама же слышала, что он говорил Тосе! Что я олух, который вот-вот отпишет тебе половину квартиры, и поэтому ему нужно быть с тобой!

Господи, неужели его Маша окажется на деле такой недалёкой? Он, конечно, понимал, что она в житейских вопросах совсем не семи пядей во лбу, но в прошлом её эта черта играла на его стороне. А сейчас… Сейчас он действительно искренне переживал за дочь, но она собиралась, похоже, пройти по горящим углям босиком, прекрасно зная, чем это в итоге закончится!

– Папа, я сама во всём разберусь! – заявила она. – Тимофей мне уже всё объяснил. Сказал, что эту роль для Тоси играл, чтобы она чего другого не удумала. И что никакие квартиры ему от меня не нужны.

Она поднялась из-за столика, за который присела на какие-то считанные минуты совсем недавно. Пожала плечами и продолжила:

– Если ошибаюсь в нём – пойму это на собственной шкуре. Но сейчас мне хочется ему верить. Он меня позвал уехать на неделю. И представь себе – на его деньги! Сказал, давай посмотрим, как нам вместе, хорошо, или нет. А там уже я и только я буду решать, поверить ли в его чувства.

Чем больше Эдик слушал это всё, тем сильнее в его душе становилось ощущение бессилия. Полнейшего непонимания, как остановить эту дуру… Бежать к Юле? Так она лишь руками разведёт и скажет, что дочь уже взрослая. И будет, в целом-то, права… Вот только куда засунуть понимание, что именно он, Эдик, и виноват в происходящем?

– Маша… Он лжёт! Я уверен, что Тимофей говорит неправду. У него сейчас выхода нет, кроме как за тебя ухватиться, пока Тося в себя не придёт. Но он никуда от неё деваться не собирается! Ты же сама своими ушами слышала, что они уже планируют нового ребёнка, который будет здоровым!

Дочь прикрыла глаза и покачала головой.

– Ерунда это всё. Не хочет Тим никакую Тосю! Меня только желает, а всех этих противоестественных отношений – нет!

Она вновь посмотрела на отца и повторила то, что он уже слышал:

– Я сама хочу пройти через это, папа… Сама!

После чего развернулась и ушла, оставив Журавлёва в полнейшей растерянности. Конечно же, последнее, что он станет делать в сложившейся ситуации – запирать дочь в попытке оградить от жизни.

Но руку на пульсе держать точно станет. Только как теперь убедить себя в том, что это в итоге сработает?

Вот и Журавлёв разумом понимал, что никак… Вожжи из рук он упустил уже давно.

Если всё же предположить, что они у него хоть когда-то имелись в наличии…

***

Когда в мою дверь раздался протяжный звонок, я грешным делом подумала, что это нагрянул Журавлёв.

После его жаркой тирады, исходя из которой я выяснила, что бумеранг прилетел точнёхонько в лоб той, чья рука его и бросила в мою сторону, мы с мужем на «слышались» и, слава богу, не виделись.

Но я уже предприняла некоторые действия, чтобы как можно скорее избавиться от этого идиота и начать новую жизнь без него.

Меня даже устраивал тот факт, что квартиру, где я сейчас жила одна, скорее всего, придётся продать. Так будет даже лучше – это избавит меня от необходимости пересекаться с Эдиком, да и с Машей тоже.

Последняя тоже не появлялась рядом, и ни единой весточки от неё не было. И тут как нельзя лучше подходила поговорка про отрезанный ломоть.

И хоть дочь и её выбор нанесли мне ощутимую рану, которая приносила моральные страдания до сих пор, я старалась хотя бы мысленно отпустить ситуацию. Повлиять ни на что я уже не могла, так что просто смирилась и жила свою жизнь.

Кому-то она могла показаться унылой, однако я была целиком и полностью ею довольна. Рядом были родители, которые меня во всём поддерживали, подруги, а ещё – переписка с Егором. Но центром моего существования сейчас была беременность. И любовь к моему малышу, которая расцвела особенно пышным цветом после того, как выяснилось, что я могла потерять малыша стараниями этой жуткой Тоси.

– О… – только и сказала я сама себе, когда взглянула в глазок и увидела по ту сторону двери свёкров.

Зачем они пришли, да ещё и без предупреждения, я не знала. Да и пускать их в квартиру желания у меня никакого не было. Но и игнорировать родителей Журавлёва я не планировала. Вот открою им дверь и пусть скажут, зачем пришли. А потом уже стану решать.

– Юлечка, как хорошо, что ты дома! – воскликнула Марина Дмитриевна, когда я всё же отперла. – А мы с Сашей гадаем, увидимся с тобой, или нет.

Я сложила руки на груди.

– Вообще-то, уже давно изобрели телефон, – ответила им.

Свекровь опустила взгляд и созналась:

– Мы боялись, что ты не подойдёшь.

– Или сразу скажешь «нет», – подхватил Александр Борисович. – Поэтому приехали, посмотрели по окнам, что у тебя свет горит, вот и поднялись.

На эту тираду я промолчала, ожидая продолжения. Ведь оно должно быть, не так ли? Какой-то повод у свёкров был, исходя из которого они сегодня явились ко мне. Вот пусть и объявят о нём первыми.

– У нас столько всего случилось! Мы можем с тобой поговорить? И про дом речь пойдёт, и про Машу…

Марина Дмитриевна осеклась и не стала продолжать. Но я додумала за свекровь сама. И про Тосю и их с Эдиком ребёнка, – видимо, именно это у неё само просилось наружу, но она вовремя успела сообразить, что нужно замолчать.

– Проходите, – всё же решила я посвятить какое-то время беседе со свёкрами.

Но исключительно потому, что они произнесли имя моей дочери. И я отступила в сторону, давая им возможность пройти в прихожую.

Марина Дмитриевна сильно нервничала – я видела это по тому, какие рубленые хаотичные движения она делает. Александр Борисович был сосредоточенным и хмурым. И когда мы в очередной раз устроились за столом переговоров, именно отец Эдика и взял первым слово:

– Юлия, у нас стряслось то, что расставило по местам все нюансы. Оказалось, что Тося вынашивала ребёнка вовсе не от твоего мужа.

Он выдал мне эти новости так хладнокровно, как будто рассказывал о чём-то постороннем, не имеющим ни к его, ни к моей жизни никакого отношения.

– Отец мальчика – её сводный брат. Тимофей. В него влюблена Маша, она сейчас может совершить ошибку, – продолжил Журавлёв-старший, и я прикрыла глаза и взмолилась:

– Подождите! Я ничего не понимаю.

Когда же посмотрела на свёкров, они переглянулись, и Марина Дмитриевна послала мужу нечто вроде «давай я». И начала рассказывать.

Она говорила про то, как Тося и Тимофей росли вместе, как у них случилась связь. И как он и стал отцом её ребёнка, что уже даже было подтверждено документально. Как они хотели облапошить Эдика и Машу, заполучив их недвижимость. И как Мария продолжает пребывать в грёзах, планируя строить отношения с этим сельским козлом. Именно так его назвала свекровь, чем меня порядком удивила.

А я сидела, слушала их и не понимала, что именно чувствую по данному поводу, потому что ощущений было очень и очень много. И все – совершенно разнообразные по характеру.

– Мы очень ошиблись, Юля… И не знаем, как себя дальше вести. Но понимаем, что ты очень сильно невинно пострадала… А ещё, что у нас есть внучок, которого ты носишь. И которому мы задолжали.

Это было очень неожиданно. Я предполагала, что они станут просить, например, попытаться повоздействовать на дочь. Ну или принять обратно Эдика, раз уж оказалось, что у него бастардов на стороне не народилось. Однако речь шла о другом, и хотя я подумывала, что свёкры всё же выставят какие-то условия, мне было даже интересно, как они собирались возвращать долги моему ещё нерождённому ребёнку.

– На дом тот ипотека оформлена, мы решили её сами платить и жить там. А тебе свою квартиру отпишем, – проговорил Александр Борисович уверенно. – И не волнуйся… Я же вижу, что подозреваешь что-то, – добавил он, читая меня, как раскрытую книгу.

Впрочем, я и не скрывала своих мыслей, потому что хотелось откровенности, а не каких-то экивоков, которые ни к чему хорошему никогда не приводили.

– Не думай, что попросим что бы то ни было взамен, – кивнула Марина Дмитриевна. – Родишь внучка и решишь, что не хочешь нас к нему подпускать – так тому и быть. А если дашь возможность с ним видеться – мы будем счастливы, Юленька.

Это было весьма внезапно и выбивало из колеи. Я сидела и искала подвох, понимая, что мне свёкры вряд ли выдадут, в чём здесь состоит тот подводный камень, на который я непременно наткнусь.

Интерпретировав моё молчание совершенно верно, Александр Борисович продолжил настаивать:

– Завтра же мы можем поехать к нотариусу и начнём собирать документы. Чтобы ты не думала, будто мы сегодня решили так, а через время – иначе.

Я сделала глубокий вдох и поинтересовалась:

– А что обо всём этом Эдик думает? Или он не в курсе ваших решений?

Свёкры переглянулись. Марина Дмитриевна поджала губы и ответила:

– Сын сказал, что ему теперь всё равно… на жизнь его. Тебя он потерял, к ребёнку вашему ты его явно не подпустишь на пушечный выстрел. Ну а дом он для Тоси покупал, так что теперь уж точно всё прахом пошло.

В целом, выходило даже складно, если всё же свёкры обрели ум настолько, что понимали истинную ценность того, что ещё оставалось в их жизнях.

– Мне нужно посоветоваться с юристом, – ответила я, не скрывая ничего. – Если он скажет, что меня ни к чему этот ваш дар не обяжет…

Я только произнесла эти слова, как свёкры стали заверять:

– Мы тебе поможем все налоги заплатить, или что там ещё будет нужно. Я просто в этом не разбираюсь, – проговорила Марина Дмитриевна.

– Точно-точно… мы с Маришей ещё ого-го! Списывать на берег нас не надо! Сдюжим!

В любом другом случае я бы даже испытала какое-нибудь трогательное чувство. Но жизнь и события последних недель меня многому научили. И я уж точно не торопилась называть свёкров, которые уже себя проявили ранее, теми людьми, на которых можно было положиться. Однако и отправлять их прочь, учитывая все обстоятельства и то, что они говорили и собирались сделать, было бы глупым.

– Хорошо. Тогда я говорю с юристом, и если он даёт добро, мы едем оформлять всё, что нужно, – подвела я итог тому, о чём мы здесь собрались поговорить.