– Папа плох… Но я так надеюсь, что с ним всё будет в порядке… Бабушка с дедушкой поехали встречаться с каким-то знакомым нейрохирургом, – всхлипнула Маша и затихла.

Я же прижала дочь к себе и попыталась её успокоить:

– Твой отец обязательно выкарабкается… Он сильный. А тебе нужно немного прийти в себя и постараться забыть об этом кошмаре.

Она кивнула и сделала глубокий вдох. После чего затихла рядом со мной. Я же поняла, что у меня нет никаких чувств, которые были бы связаны с удовлетворением от случившегося и с тем, что я бы считала, будто Журавлёв получил сполна.

Я желала лишь выйти из всего этого без потерь. И осознавала, что уже очень близка к тому исходу, который мне нужен. Но в то же время оставить дочь без поддержки в такие минуты просто не могла.

– Поедем домой, Маша, – проговорила я по прошествии времени. – А новости нам обязательно расскажут.

Я чуть отстранилась и посмотрела на дочь со значением во взгляде. Мысленно заверяла её в том, что даже если мои родные люди всадили мне нож в сердце, у меня хватит сил и мудрости не усугублять.

Маша смотрела на меня в ответ довольно долго, а потом едва заметно улыбнулась, и я выдохнула с облегчением, когда дочь неуверенно кивнула.

***

Когда на пороге дома появился Тимофей, Тося уже успела накрутить себя до состояния «хоть в петлю лезь».

Её выписали, потому что состояние у Антонины было удовлетворительным, а Митя остался там, в больнице. И чем больше думала о ребёнке Тося, тем чаще ловила себя на мысли, что буквально сходит с ума.

Она то уговаривала себя послушаться брата и оставить Тима на попечение государства. То готова была взять картонку и ночевать под окнами реанимации. То хотела схватить первые попавшиеся билеты на самолёт и отправиться куда глаза глядят.

И всё это в одиночку, потому что больше у Тоси никого не осталось. В крайнем случае она понимала, что ей придётся вернуться к отцу, если перед нею встанет вопрос выживания. Но оттягивала этот момент, как могла.

А от понимания, что прошлая жизнь её закончилась навсегда, Тосю натуральным образом перекашивало. Не было больше Эдика, его щедрых обещаний и желания разбиться в лепёшку, но угодить любимой.

Не было огромного дома, где она бы жила припеваючи и с мужем, любимым братом, который бы наведывался к ней и Мите. И не было сына, здорового крепыша, о котором она так мечтала.

Самое жуткое, что к Тосе стало приходить осознание: она сделала это сама, своими руками…

– Тим! – бросилась к брату Антонина, когда тот вошёл в прихожую. – Как ты? Отмазался?

Она знала после созвона с Тимофеем, что Ваха, его друг, который только недавно вышел на свободу, распустил руки в сторону Эда. Да не просто распустил, а отлупасил так, что Журавлёв угодил в больницу.

Но подробностей Тимофей ей рассказывать не стал. Сообщил лишь, что Вахита и его подельников забрали, а ему пока надо будет скрыться.

И вот пришёл. И забрезжил для Тоси лучик надежды. Что Тим всё осознал и теперь будет с нею и сыном. А когда Митя немного окрепнет, они его заберут и станут жить семьёй.

– Да вроде Ваха меня не сдал, – ответил он. – Я не при делах.

Он скинул обувь в прихожей и поинтересовался:

– Есть что пожрать?

Тося тут же помчалась на кухню. Она сама не могла толком сказать, когда ела в последний раз. А сейчас, когда брат приехал, а вместе с ним на свет появилось упование, что всё будет хорошо, и аппетит у Антонины проснулся.

– Сейчас сделаю, – крикнула она из кухни, пока Тим мыл руки.

Когда же присоединился к ней, Тося поняла, что не знает, с чего начать. Брат ведь уже дал понять ей, что он думает по поводу Мити. Но может сейчас, когда он потерял все шансы быть с Машей, Тимофей передумает?

– Я в деревню возвращаюсь. В город пока и носа казать не буду, – сам начал говорить Тим. – Ты со мной?

Это был тот шанс для Тоси, который позволит ей не появляться на пороге отчего дома, где её с таким позором совсем не ждали.

– С тобой, – почти не пораздумав, ответила она. – Только Митю выпишут…

– Нет, – тут же отрезал Тимофей.

Она замерла, когда собиралась разбить яйцо над поджарившейся на сковороде колбасой. В принципе, ничего такого Тим не сказал…

– Никакого Мити, – добавил он. – Мне этот уродец не нужен. А если ты хочешь со мной жить дальше – тебе он тоже без надобности.

Тося жалобно всхлипнула, но взяла себя в руки. Они почти не тряслись, когда она принялась доделывать нехитрую снедь. В общем и целом, она ведь может пока помотаться между селом и городом, навещая сына. А дальше будет видно.

Вполне возможно, Митя окрепнет, и Тимофей его в итоге примет. Он ведь его родная плоть и кровь.

– Хорошо, Тим, – проговорила Тося по прошествии времени.

Яичница была готова, но теперь уже никакого желания садиться и есть у Антонины не имелось. Она положила солидную порцию брату, и тот принялся уминать еду. Сама же Тося устроилась напротив и какое-то время молчала.

Думала о том, что здесь и сейчас решается её судьба. И если есть шанс быть принятой в отцовском доме с маленьким, нуждающимся в помощи ребёнком, то она упустит его, когда поедет с братом.

Потом сказала сама себе, что нет никакой надежды. Отец и на порог её не пустит. Родившую, без мужа… В селе ведь знали, что она вот-вот разрешиться от бремени должна. Ну и как теперь без дитёнка приедет?

– Не вешай нос, сестрица, – ухмыльнулся Тимофей, потянувшись сыто, когда прикончил ужин.

Достал из кармана небольшой «фуфырик», как он сам его называл, приложился к горлышку и опорожнил в два жадных глотка. Потом посмотрел на Тосю, сверкнув глазами.

– Тебе можно уже? Или так обойдёмся? – спросил у неё.

Антонину как из ушата ледяными глыбами обкидали. Уж о чём она сейчас не думала, после того, как во время родов чуть богу душу не отдала, так это о близости.

– Нельзя пока, – отрезала она и, спохватившись, стала прибираться.

Тим посидел немного, потом пожал плечами, встал и ушёл.

Рано утром, пока брат спал, Антонина съездила в больницу. Там ей ничего нового не сказали кроме того, что вскоре Мите может понадобится грудное молоко.

А когда Тося садилась с братом в электричку, чтобы доехать до деревни, где они бы и начали новую жизнь, она решила, что сохранять лактацию не станет. Это очень осложнило бы ей существование.

И в этом состоял тот выбор, который она сделала окончательно и бесповоротно.

Разум, как говорила сама себе Тося, всё же победил…

***

Первым делом, когда Эдик пришёл в себя, он стал требовать – именно требовать! – чтобы я приехала к нему. Я, разумеется, совершенно не горела желанием отправляться к мужу и встречаться с ним в больничных стенах.

Для меня эта история сложилась таким образом, что я, конечно, слушала Машу, когда она рассказывала мне, что Журавлёв пришёл в себя, но думала прежде всего о себе и своём будущем.

А в нём у меня не было контактов с Эдиком, а все вопросы, которые занимал наш развод, решались через адвоката.

Квартиру от свёкров я, разумеется, приняла. Глупо было отказываться от того, что впоследствии станет наследием для моих детей. Однако сейчас настолько далеко не загадывала, жила здесь и сейчас. Причём исключительно своими интересами.

И вот эта безумная потребность со стороны Эдика, когда он названивал мне и заклинал навестить, а так же пытался дозваться до меня через родственников и даже знакомых, выбила меня из колеи.

Я подозревала, что он хочет поговорить о вещах насущных, таких, как недвижимость, которую мне отписали Марина Дмитриевна и Александр Борисович, но оказалось, что всё гораздо проще и прозаичнее.

Я всё же решила поехать, чтобы расставить все точки над «i». Планировала сказать Эдику, что ему не стоит меня тревожить по каждому своему чиху, и что у нас всё в дальнейшем будет происходить исключительно в русле, которое регулируется юриспруденцией.

Но когда вошла в палату к Журавлёву, еле сдержала горестный вздох. Эдик поплатился за всё, что успел натворить, с лихвой.

На лице его живого места не было, а глаза превратились в две заплывших щёлочки. Хорошо хоть все зубы остались на месте, а когда муж, увидевший, что я приехала, воззвал ко мне, я окончательно убедилась, что это действительно Журавлёв. А то, знаете ли, у меня имелись сомнения на этот счёт…

– Юленька! Юля, слава богу! – проговорил он и протянул ко мне руки.

Так, словно рассчитывал, что я брошусь в его объятия, мы вновь поклянёмся друг другу в вечной любви и забудем о былом.

– Я очень рада, что ты пришёл в себя, – сказала отстранённо, проигнорировав жест мужа. – Ты говорил, что я должна к тебе приехать. Я здесь.

Подтащив к себе стул, я устроилась на нём в отдалении от Эдика. Хотела, чтобы он понял сразу: никаких сюси-муси у нас не будет, как бы он сейчас жалко ни выглядел.

– Прости меня… я умоляю. Я всё осознал. Мне так плохо в последнее время…

Я кивнула на его перемотанную голову.

– Надо думать, – ответила ровным голосом. – Надеюсь, что ты быстро выздоровеешь.

Журавлёв смотрел на меня с такой мольбой, что если бы он так взывал к богу, у того бы не осталось шансов не выполнить его просьбу. Но я не была всепрощающим существом, которое готово было пролить на Эдика свою милость.

Я была женщиной, по гордости которой знатно потоптались. И теперь предпочитала идти по жизни без тех людей, которые это сделали. И очень надеялась, что Эдик помнит всё и понимает, что это не могло закончиться воссоединением.

– Я имел в виду не это, Юля. Знаешь, у меня ведь было много времени на то, чтобы очень крепко обо всём подумать.

Сидя напротив мужа, я смотрела на те черты, которые раньше были для меня роднее некуда, и понимала, что всё давно в прошлом. А тот ребёнок, которого я вынашивала, будет только моим. И точка.

Словно прочитав эти мысли, Эдуард начал сбивчиво говорить:

– Я хочу растить нашего ребёнка с тобой, Юлечка. Я не знаю, что на меня нашло, когда я захотел быть с Тосей. Просто она была такая… другая. Смешливая, как будто из другой вселенной… А если ты не дашь мне шанса снова быть рядом, то хотя бы отца у нашего малыша не отнимай! Дети – моё всё! Маша это подтвердит… Я готов за неё хоть в огонь, хоть в воду…

Я замотала головой и вскинула руку, давая понять, чтобы Эдик замолчал. Все эти его слова были такими запоздалыми, такими неважными…

– Это очень похвально, но мне совершенно не нужно твоего участия, Журавлёв. Я смогу воспитать сама своего ребёнка. Да-да… Своего, а не нашего. Он ведь для тебя обуза, я помню.

Поднявшись на ноги, я поняла, что мне совершенно не стоило сюда приезжать. Тот нож, который загнал мне по рукоять в сердце Журавлёв, когда ему в ребро ворвался бес, сейчас стал таким эфемерным. И боли от удара почти не осталось, она была в прошлом.

– Не нужно меня больше дёргать, Эд. Вопросы с твоими родителями мы решили сами, без твоего присутствия. Ну а развод и раздел имущества проведём с помощью адвокатов. В остальном… здоровья тебе. И займись собой. Мне докучать не стоит.

Я направилась к выходу из палаты, искренне надеясь, что Журавлёву всё понятно. Он окликнул меня, когда я почти переступила порог и ушла.

– Юль… У меня вообще нет шансов? – спросил Эдик.

Я, не оборачиваясь, коротко мотнула головой.

Говорить ничего не стала, просто было незачем.

Всё у нас с почти бывшим мужем решилось уже давно.

И бесповоротно.

Эпилог

Сегодня Тося видела сына в последний раз.

Его родители, которые усыновили Митю, гуляли с ним, как и обычно, в пять часов вечера вокруг дома. Он был в надёжных руках, но у Антонины всё равно сердце было не на месте, хоть она и понимала, что так лучше.

Прежде всего – для Мити.

Она согласилась на то, чтобы его забрали на воспитание, далеко не сразу. Сначала долго мучилась, потом – выслушивала увещевания со стороны Тимофея, которые очень быстро перешли в угрозы.

А так как кроме Тима податься Тосе было больше не к кому, она, скрепя сердце, всё же подписала все бумаги.

Новоиспечённые родители Мити были не против того, чтобы она тоже принимала участие в жизни сына, но Тимофей был непреклонен. Пару раз ей можно было узнать о судьбе ребёнка, но не больше. А вообще Тим как с цепи сорвался. То изрядно пил, то пускал в ход кулаки… Последнее Тося брату, который теперь был её мужем, не позволяла, но иногда нет-нет, да не справлялась с силищей Тимофея, вот и ходила потом в синяках.

А он и прощения у неё не просил, и очень скоро это стало вообще нормой.

Но Тося никуда не уходила. Во-первых, любила этого козла. Во-вторых, некуда было податься.

Вот и сегодня, когда он с утра заявил, что в курсе её этих поездок к Мите, которые она делала тайно, Тося не без боя дала обещание, что это будет в последний раз.

А когда проводила сына полным горечи взглядом, развернулась и поплелась на остановку.

Больше она на Митю и глазком не взглянет. Что, может, и к лучшему, ибо сын вряд ли когда-нибудь вообще проявит хоть к кому-то обычные человеческие чувства и реакции.

Когда подходила к дому, услышала стоны. Это было впервые, чтобы Тимофей, который, как она догадывалась, погуливал на стороне, притащил в их дом бабу.

Первым делом Тося представила, как врывается в спальню, как снимает мужа с очередной его шлюхи, которую тот яростно, судя по звукам, трахал на всю округу… Но потом она поняла, что это ничего не изменит.

После неудачных родов Антонина осталась бесплодной, о чём Тимофей ей не уставал напоминать. Видимо, его измены и стали очевидным следствием того, что она родить ему детей не могла.

Но что этот придурок собирался делать дальше? Нагулять на стороне наследников?

Дверь распахнулась, и Тося отпрянула в сторону. На улицу вышла одна из городских девиц, которые снимали здесь дома летом. На ней было лишь порядком помятое цветастое платье, которое едва закрывало задницу.

– Айда к речке, там продолжим! – залихватски и нетрезво выкрикнул Тимофей, и девица, смеясь, сорвалась с места и побежала к пролеску.