Был почти полдень. Легкие облака быстро летели по небу, то застилая солнце, то внезапно высвобождая его из плена, и тогда коротко и ярко вспыхивало влажное поле, линия леса и крыши домов вдалеке. Ветер, не сильный, но настойчивый, дул Ивану Никитичу в спину, словно подгоняя его скорее вернуться в город.

«Пойти что ли к Сладкову? – думал он, шагая своей забавной детской походкой по дороге. – И что я ему скажу? Мою статью он опубликовал, гонорар выплатил. Могу ли я ставить ему на вид, что он печатает клевету? А есть ли у меня доказательства? Нет, решительно никакого смысла идти сейчас к Петру Анисимовичу. Еще застану там Ивлина. Тогда придется и мне по примеру Виртенена хорошенечко встряхнуть этого бумагомараку. Но что же Тойво? Видать, и полиция считает его замешанным в этом деле…»

Не хотелось Ивану Никитичу и домой. Он чувствовал, что за работу сейчас не сядет, не сможет собрать мысли. Останется только бродить по дому под укоризненным взглядом Лидушки.

«Хотелось бы сейчас пропустить рюмочку, чтобы немного отдохнуть после пережитого волнения», – признался себе Иван Никитич. Он поглядел на часы, покачал головой и принял непростое решение отложить распитие напитков хотя бы до вечера. А чтобы укрепиться в этом решении он, войдя в город, направился сразу к больнице, где надеялся застать доктора Самойлова.

Лев Аркадьевич, действительно, был на месте, в приемном кабинете. Он сидел над толстым медицинским справочником с карандашом в руке.

– Вот, Иван Никитич, пока выдалась свободная минута, освежаю в памяти методы лечения болезней, проистекающих от переохлаждения. Еще неделя-другая и зарядят дожди, а там и заморозки начнутся по ночам. Особенно ребятишки легко простужаются. У наших-то черезболотинцев рецепты простые: редька, мед да клюква. Пользы этих народных средств я не отрицаю, но бывает, что такого лечения недостаточно. Вот в прошлом феврале в соседней деревне дикий случай был… Да, впрочем, не хочу и рассказывать.

– Как угодно, – вздохнул Иван Никитич, опускаясь на приемный стул и кладя шляпу на колени. – А какие новости о пропавшем обрывке Карпухинского письма? Не нашли того, кто за ним сюда залез?

– Не нашли, – покачал головой Лев Аркадьевич. – Да и как его найдешь? По каким приметам? Этот обрывок, надо полагать, воришка сразу и уничтожил. Долго ли? Спичкой чиркнул – и готово. Так что уличить этого человека теперь уже никак невозможно.

– А я грешным делом подумал, уж не Артемий ли Ивлин влез к вам тогда за этим обрывком. Вы читали его утренний пасквиль? Добытковы собрались на «Листок» в суд подавать за клевету.

– Вот и правильно, давно пора, – строго кивнул Лев Аркадьевич. – Петр Анисимович человек мягкий. Ивлин много власти над ним взял. Боюсь, не подумывает ли Сладков выдать среднюю дочь замуж за журналиста. Если это случится, то на Ивлина и вовсе управы не будет, газета станет, считай, что его собственной.

– Ах вот даже как? – расстроился Купря. – Я б этом не слыхал.

– Становлюсь невольным собирателем сплетен, – вздохнул Самойлов. – Хотя и не выношу пустых разговоров, но больные иногда жаждут поделиться и пожаловаться, а то и житейского совета спросить. Пусть бы вон у вас, Иван Никитич, спрашивали. Вы – писатель, это вам положено быть знатоком душ человеческих.

– Да я ведь не советчик, а только исследователь, – скромно отвечал Купря. – За советом пусть идут к учителю или к батюшке, или хоть к душеприказчику. Я вот оказался по воле случая вовлечен в эту историю, о которой пишет Ивлин: смерть голубятника, исчезновение французского художника. И теперь я совсем запутался. Еще это паскудное Карпухинское письмо. Что это значит: «зачем вам понадобился художник»? О каком художнике речь? О Виртанене или о Девинье? Мы сегодня вместе с Тойво оказались у Добытковых. Оба в одно время отправились к ним в усадьбу, чтобы засвидетельствовать свою непричастность к тому, что написано в утренней газете и решить, как поступить дальше, чтобы пресечь пересуды. Борис и Татьяна приняли нас в павильоне, который их матушка отвела под мастерскую для Девинье. Представьте себе, Виртанен не был знаком с французом и не видел ранее его работ. Вы не находите это странным? Городок-то у нас маленький. Катерина Добыткова привечала обоих художников, отчего же не познакомила их?

– За нее я вам ответ дать не могу, – пожал плечами доктор.

– Я наблюдал за тем, как Виртанен впервые осматривает работы Девинье. Поначалу ему было любопытно, но не более того. Однако же когда он перешел к изучению рисунков, мне показалось, что он как будто увидел что-то такое… Девинье зачем-то скопировал в карандаше написанный Виртаненом портрет Татьяны Добытковой. Тойво хотел мне что-то показать на этом рисунке, но потом передумал. Он указал мне на то, как нарисована рука, а потом сказал что-то вроде «откуда вам знать». Я, признаться, ничего не понял. Но Виртанен как будто о чем-то догадался.

– Но о чем?

– Ума не приложу! Может статься, там на рисунке был какой-то шифр, какое-то тайное послание?

– Тайное послание? Ну и выдумщик же вы, Иван Никитич! – рассмеялся Самойлов. – Если внимание Виртанена привлекла изображенная рука, то я бы, скорее, предположил, что он мог заметить знакомое кольцо или браслет, но шифр…

– Вы думаете, дело в фамильном перстне? Да, это интересно и вполне возможно. Как жаль, что я не могу припомнить сейчас с уверенностью, было ли нарисовано кольцо на пальце Татьяны. А вы не помните?

– Признаться, я не придавал этому значения.

– Во всем этом, верно, есть какая-то тайна, какая-то связь между всеми событиями. Скажите, Лев Аркадьевич, а что вы знаете о Зинаиде Виртанен?

– О Зинаиде Виртанен? Позвольте, но она-то здесь при чем? Мне известно только то, что Зинаида очень мила и хорошо играет на фортепиано, – все так же весело отвечал доктор.

– Но откуда она? Судя по внешности, она родилась далеко от наших мест.

– Это верно. Но я никогда не спрашивал.

– Я тут подумал… Подумал, а может ли быть, что она – внебрачная дочь Добытковых? – как только Иван Никитич высказал вслух свою давешнюю версию, она тут же показалась ему полной чепухой из дешевого романа. Поэтому он принялся с горячностью приводить возможные доводы:

– Добытковы на своей фабрике катают и валяют овечью шерсть. Ее закупают в южных областях. Представьте себе, что там разгорелся у Савелия Добыткова роман с какой-нибудь красавицей-южанкой и родилась девочка. В семью ее принять не могут, но держат рядом. Вот для этого-то им и нужен художник. Что если Виртанен увидел на портрете Татьяны какую-то черту, что роднит ее с Зинаидой?

– Ох, Иван Никитич, вот ведь вы завернули! – воскликнул доктор, откидываясь на спинку стула и с веселым удивлением глядя на писателя. – Что там можно по кисти руки-то увидеть? Не по шесть ведь пальцев у этих женщин. Даже если форма пальцев и ногтевых платин у двух людей сходны, то это отнюдь не может являться признаком родственной связи.

– А если, и правда, перстень! Если у обеих: у Татьяны и у Зинаиды есть одинаковые перстни?

– Перстни тем более не могут свидетельствовать о родстве. Катерина Власьевна могла подарить Зинаиде что-то из своих украшений. Они дружны, а жена художника небогата. Но назначить Зинаиду внебрачной дочерью Добытковых на этом основании… Ну и бурная же у вас фантазия, Иван Никитич!

– Мои фантазии не беспочвенны! Вот вы знаете, почему Виртанен в свое время вынужден был уехать из Петербурга? Он сам мне говорил, что некоторое время избегал общества. А потом еще был случай, когда он из-за статьи в «Черезболотинском листке» имел крупную ссору с Ивлиным и чуть не подрался с ним. Я читал эту статью. Вы удивитесь, но в ней нет решительно ничего, за что можно было бы упрекнуть ее автора. Точно ли Карпухин писал о Девинье, а не о нашем художнике? Почему мы решили, что он непременно подразумевает француза? И, кстати сказать, не я один подозреваю Виртанена. Знаете ли вы, Лев Аркадьевич, что сегодня на моих глазах его препроводили в полицейский участок для дачи показаний?

– Что? Виртанен задержан? Нет, мне об этом ничего не известно! Когда это случилось?

– Думаю, с час тому назад.

Лев Аркадьевич пребывал некоторое время в замешательстве, потом с громким стуком захлопнул медицинский справочник и бодро поднялся на ноги.

– Я полагаю, нам стоит сходить и справиться о нем. Поверьте, Тойво Виртанен – человек тонкой души. Он держится всегда с достоинством и не торопится открывать своих чувств. Но я боюсь, что в участке ему придется несладко. Считаю своим долгом поддержать его. Вы же поступайте, как хотите.

– Отчего же? Я с вами, – Иван Никитич тоже вскочил и взял свою шляпу, искренне огорчившись, что простая мысль последовать за Виртаненым в участок не пришла ему в голову раньше.

– Пристав наш, многоуважаемый Василий Никандрович питает некое недоверие к людям непонятных ему профессий. Он человек приземленный и практический, – рассказывал доктор по дороге к участку. – Впрочем, это понятно. Он по долгу службы имеет дело с темными и простыми страстями. Разнимает кабацкие драки, видит, как пьяные мужья колотят своих жен и детей, выкапывает из-под снега замерзших насмерть гуляк. Писание картин и, уж простите, любезный Иван Никитич, рассказов и повестей представляется ему не более, чем баловством, барской забавой, а то и придурью. Единственное оправдание творческого труда с точки зрения пристава – это то, что за этакие бесполезные занятия все-таки платят каких-то денег. Человек, далекий от понятного ему крестьянского, ремесленного или купеческого труда, по умолчанию представляется ему неблагонадежным. Поэтому не лишним будет, если у Тойво появятся заступники в нашем лице.

– Да, это вы верно подметили. Пристав мне говорил, что я, по его мнению, личность подозрительная. Что писатель в тишине своего кабинета всяких дел наворотить способен.

– Что ж, тогда держите лучше рот на замке, – посоветовал Лев Аркадьевич.

Василия Никандровича они застали в кабинете в мрачном расположении духа.

– С каким делом пожаловали, господа? – спросил он, бросив неприветливый взгляд из-под насупленных бровей.

– Желаем справиться о господине Виртанене, – решительно проходя вперед и без приглашения присаживаясь на стул перед приставом, заявил Самойлов. Купря скромно опустился на стул у входа в кабинет.

– Имеете что сообщить о нем? – пристав потянулся за новым листом бумаги и пером.

– Полноте, Василий Никандрович, – Лев Аркадьевич заговорил теперь так, словно хотел пожурить малое дитя. – Вы же знаете его. Он человек тихий, смирный, он и мухи не обидит. Знаете вы и как сочиняет наш славный писака Ивлин. Кто из них, по вашему мнению, заслуживает большего доверия?

– Лучше бы Ивлина за клевету арестовали! – подал голос задетый за живое Иван Никитич. – Я вот только от Добытковых. Они на него в суд хотят подавать. А коли до этого дойдет, так и мне будет что против него показать.

Василий Никандрович увесисто помолчал, потом бросил долгий взгляд на стоявшие у двери напольные часы.

– Положим, не так уж и безобиден ваш Виртанен. Года три тому назад, помнится, он затеял серьезную ссору с Артемием Ивлиным. Скандалил. Скупал и сжигал у себя на дворе газеты с его статьями.

– Всего раз это и было. Да и до драки дело у них не дошло, – уточнил Лев Аркадьевич.

– Сейчас господин Ивлин через газету публичные обвинения выдвигает. И улики принес: черновые письма покойного Карпухина. Вот вы, Лев Аркадьевич, зачем у меня тот клочок выпросили, который покойник в руке держал? Уж не для того ли, чтобы разыграть потом, будто бы у вас его выкрали? Сами разбили окно и пару склянок, а клочок сожгли, чтобы выгородить вашего товарища Виртанена? Что вы там тогда разобрали, на этой бумажонке?

– Ничего там разобрать было уже нельзя, – спокойно отвечал Лев Аркадьевич. – Вы и сами видели обрывок. Смею напомнить, что вы его при первом осмотре тела даже и не приметили. Так что ежели бы я не хотел, чтобы вы его видели, то утаил бы его с самого начала.

Василий Никандрович хмыкнул и снова посмотрел на часы. Потом вздохнул и, переменив тон с обвинительного на уставший, заговорил иначе:

– Статья у Ивлина вышла путаная, доказательств в ней никаких, одни домыслы. И тем не менее он ведь, почитай, прямо обвинил Виртанена перед всем городом. Мол тот соседствовал с голубятником, который писал нехорошие письма о купчихе и художнике. И предоставил черновики этих самых писем. Точнее, предоставлять полиции он их не хотел, да я заставил. Приобщил к делу как улику. Не будь этим летом в городе еще одного художника, этого… – пристав сверился с бумагами, – Фернана Девинье, французского подданного… Я ведь в тот день, когда Карпухина мертвым нашли, всех соседей обошел. Да-да, Иван Никитич, вы-то тогда домой обедать отправились, а я – по чужим дворам. А потом снова сюда, чтобы все как следует записать.

– Знать, работа у вас такая, – не пожелал посочувствовать писатель.

– И что же свидетельствуют соседи? – вернулся к делу Лев Аркадьевич.

– Никто ничего не видел – это уж как обычно. Одна только соседка рассказала, что приметила тем вечером на улице незнакомого, чудного человека. Он шел, по ее словам, странной походкой, то замедляя шаг, то почти бегом. Воротник его был поднят, как будто он хотел скрыть лицо и видна была только торчащая лохматая борода.

– И что же этот человек? Зашел к Карпухину?

– Этого она не увидела. Но по приметам этот прохожий похож на француза.

– Так и что же? Вы, стало быть, будете теперь искать Девинье?

– Если бы не француз, я бы Виртанена сейчас арестовал, – кивнул пристав. – А так тут еще бабка надвое сказала, какого из двух покойник имел в виду в своих черновых записках. Улик никаких у меня нет. Да и свидетели толком ничего подтвердить не могут.

– Так вы отпустили Виртанена? – обрадовался Лев Аркадьевич.

– Не отпустил, – покачал головой пристав и снова посмотрел на часы. – Сестра покойного Карпухина, эта Кузякина, которая покамест остановилась в доме брата и занималась разбором оставшихся от него вещей, прочитала утром эту самую статью и преисполнилось великого страху, что по соседству живет убийца ее родного брата. Прибежала ко мне, требуя ареста и разбирательства. Общественность, понимаете ли, как и было указано в проклятом «Листке». А куда я супротив общественности?

– И что же теперь будет с Виртаненым? – позволил себе подать голос Иван Никитич с тоской оглядывая развешанные по стенам газетные вырезки и грамоты, которые свидетельствовали, что Василий Никандрович Шмыг как раз и поставлен тут, чтобы охранять безопасность этой самой общественности.

– Да отпущу я его, – вдруг совсем по-простому пообещал Василий Никандрович.

– Как отпустите?

– Отпущу с Богом. Под расписку о том, что он из Черезболотинска покамест ни ногой. Кузякина эта так напугана, что, бросив здесь все дела, отбывает дневным поездом домой к семье. Вот как только она в поезд сядет, так и отпущу его. Ага! – Василий Никандрович поднял палец и склонил голову на бок. Вдалеке раздался глубокий густой звук паровозного гудка. Поезд подъезжал уже к вокзалу. Пристав поднялся, оправил ремень, подкрутил вверх усы и гаркнул в сторону коридора:

– Степан! Приведи мне задержанного художника!

Скоро привели Виртанена. Он с удивлением взглянул на Купрю и Самойлова. Лицо его в первую минуту оставалось бесстрастным, но потом вдруг приняло обеспокоенное выражение.

– Как, господа, и вы задержаны по этому делу?

– Нет, дорогой Тойво! Мы здесь исключительно по вашу душу, – тепло заверил его доктор. – Как вы себя чувствуете?

Художник не ответил. Пристав велел ему поставить подписи в каких-то документах и затем, сопроводив свои слова новым тяжелым вздохом, сказал, наконец, что они могут уйти.